Лиана понимала, почему старика охватил ужас, проявившийся и в его голосе, и в нервной дрожи, пробегавшей по его телу. Он не боялся замученной им души, пока она была прикована к изувеченному телу, но как только она отлетит, то, по народному поверью, будет парить над местом своего пристанища до тех пор, пока тело не будет погребено.
— Женщина будет покоиться в могиле под обелиском, — сказал Майнау серьезно и с чувством. — Дядя Гизберт лишил ее отечества, и она была единственной женщиной, которую он любил. Так что по справедливости она должна лежать рядом с ним. А теперь давайте закончим этот печальный разговор.
— Она по справедливости должна лежать рядом с ним? — повторил старик и хрипло захохотал. — Осмелься только, Рауль, и ты узнаешь, на что я способен!.. Я ненавижу эту женщину даже мертвую. Она не должна лежать рядом с ним, хотя бы мне самому пришлось лечь между ними!
Что же это такое?.. Майнау смотрел широко раскрытыми глазами на старика, о котором он сказал: «Дядя скуп, в высшей степени одержим бесом высокомерия, он имеет свои недостатки, но при его благоразумии и холодной натуре никогда не был игрушкой страстей…» Что же, как не долго сдерживаемая безумная страсть, прорывалась теперь в этих резких протестующих жестах, в этих лихорадочно горящих глазах?
Гофмаршал встал и довольно твердым и скорым шагом подошел к ближайшему окну. Он близко прошел мимо Лен, почти касаясь своего тайного беспощадного врага. Глаза его смотрели в пространство; ему и в голову не приходило, что на этом суровом, бесстрастном лице тоже могли отражаться чувства, что эта женщина выследила высокорожденного гофмаршала.
Утренний ветер, врываясь в приоткрытое окно, поднимал надо лбом его тщательно причесанные седые волосы, но он, обыкновенно избегавший малейшего дуновения ветерка, как злейшего врага, теперь не замечал его.
— Я не понимаю тебя, Рауль, — сказал он, стараясь справиться с волнением. — Неужели ты хочешь осрамить моего давно упокоившегося брата?
— Если он не считал срамом приблизить к себе индийскую девушку и боготворить ее… — Тут гофмаршал громко засмеялся. — Дядя! — воскликнул Майнау, нахмурив брови, напоминая ему, что он вышел за границы приличия. — Я только один раз при его жизни был в Шенверте, но помню, что рассказы людей в замке заставляли тогда лихорадочно биться мое сердце. Человек, который бережет предмет своей страсти с такою боязливой нежностью…
Он невольно замолчал при виде зловещего огня, грозно вспыхнувшего в обычно холодных, бесстрастных глазах гофмаршала. Он ведь не подозревал, какой раны касался неосторожной рукой. Соблазнительная оболочка несчастного «цветка лотоса» с тихими, неподвижными глазами готовилась умереть и превратиться в прах, человек же, который когда-то «с боязливою нежностью» нес ее на руках через сады, чтобы ни один камешек не обеспокоил ее дивных ножек, давно уже спал под обелиском вечным сном, а он, отвергнутый, все еще мучился бешеной ревностью и до сих пор не мог простить умершему того, что женщина, внушившая ему безумную страсть, принадлежала брату…
— Эта «боязливая нежность», к счастью, недолго его томила, — сказал он хрипло. — Добрый Гизберт вовремя образумился и отверг этот хваленый «цветок лотоса» как недостойный его.
— У меня нет оснований считать так, дядя.
Как будто вчерашняя буря снова ворвалась в окно и подхватила сухую фигуру придворного гофмаршала — так внезапно отскочил он от окна и теперь стоял перед племянником.
— Нет оснований, Рауль? А разве не основание то, что лежит в белом зале, в ящике стола редкостей, который, к сожалению, кое-чего и лишился? Мне нет надобности напоминать тебе, что это последняя воля и желание, ясно выраженные дядей Гизбертом, были вчера после обеда у тебя в руках.
— И эта записка — единственный документ, на который ты опираешься? — спросил Майнау сурово.
Вспомнив о вчерашней дерзкой выходке старика по отношению к Лиане, он вспыхнул.
— Да, единственный. Но что с тобой, Рауль? Что же может быть более значимым собственноручной подписи умирающего?
— Ты видел, как он писал ее, дядя?
— Нет, сам я не видал: в то время я тоже был болен, но есть свидетель, который присягнет, что каждая буква написана в его присутствии, — жаль, что час тому назад он уехал в город!.. Ты за последнее время стал весьма странно относиться к нашему придворному священнику…
Майнау почти весело засмеялся.
— Любезный дядя, твоего свидетеля я отвергаю и здесь, и перед законом. Так знай же: я объявляю этот документ недействительным и подложным. О да, я верю, что святой отец готов присягнуть, — он поклялся даже спасением своей души, что сам обмакивал умирающему перо в чернила, отчего же ему не поклясться? Господа иезуиты всегда сумеют найти лазейку на небо, даже если не удостоились быть торжественно принятыми туда в числе святых… Я и на самого себя сержусь, что поступал не так, как должны поступать люди с совестью. Меня тут не было, когда умирал дядя. Как один из наследников его огромного состояния я должен был бы действовать вдвойне осмотрительно, а не руководствоваться тем, что написано на клочке бумажки и что не было официально засвидетельствовано. В подобном случае можно и должно основываться только на положениях закона.
— Хорошо, мой друг, — согласился гофмаршал. Он вдруг сделался спокойнее, но было в этом спокойствии что-то зловещее; опираясь обеими руками на костыль, он устремил свои маленькие блестящие глазки на прекрасное лицо племянника. — Так потрудись назвать мне закон, защищающий права женщины из индийского домика! Она свободна как птица, потому что не была законной женой моего брата… Если бы мы стали придерживаться положений закона, то имели бы право тотчас же выставить ее за порог, потому что не было законного завещания, в силу которого она имела бы право на кусок хлеба или приют в Шенверте. Если мы в этом случае не придерживались буквы закона, то и в другом случае не обязаны делать это.
— Да разве это логично, дядя? Значит, потому что мы не были дьявольски жестоки, нам представляется право поступить жестоко в силу незасвидетельствованного последнего распоряжения?.. Положим, дядя Гизберт действительно написал документ, в котором отверг женщину, потому что Габриель не его сын. Что же, спрашиваю я, давало ему право самовольно распорядиться судьбой чужого ребенка? Я еще был молод и неопытен, когда умер дядя Гизберт, так что тогда не думал о законе и тщательном расследовании дела. Для меня довольно было и твоих слов, чтобы поверить, что индианка осмелилась изменить дяде. Я возненавидел ее, потому что искренне любил дядю… Только это некоторым образом и извиняет меня. Впоследствии мальчик своей рабскою покорностью утвердил меня в мысли, что в его жилах нет ни капли гордой, властной крови Майнау; я, как собаку, отталкивал его ногой со своей дороги и всегда одобрял решение определить его в монахи. Теперь же я каюсь в том, что жестоко заблуждался.
