После этих торжественных слов воцарилась глубокая тишина. Даже маленький Лео почувствовал, что через минуту произойдет разрыв в доме Майнау, и, прижавшись к молодой женщине, склонил головку набок и устремил широко открытые глаза на серьезное лицо своего отца.
— Не будешь ли ты так добр высказаться яснее? Я стал стар и не могу быстро соображать, особенно когда высказываются новомодные идеи, — проговорил гофмаршал.
Старик гордо выпрямился, и на лице его появилось выражение ледяной неприступности. В эту минуту ему не нужен был костыль — нетерпеливое ожидание придало ему сил и бодрости.
— С удовольствием, любезный дядюшка. Я заявляю коротко и ясно: Габриель не будет ни монахом, ни миссионером.
Он вдруг замолчал и быстро подошел к ключнице — эта крепкая, здоровая женщина вскрикнула и пошатнулась, как от удара. Лиана успела ее поддержать и довела до стула.
— Вам дурно, Лен? — спросил заботливо Майнау, наклонившись к ней.
— О, Боже избавь, барон. Еще ни разу за всю мою долгую жизнь мне не было так хорошо, как сейчас, — пробормотала Лен, полуплача, полусмеясь. — У меня только немного потемнело в глазах, и по глупости своей я решила, что небо должно разверзнуться… О Господи, Отец небесный! — Она глубоко вздохнула и закрыла передником свое сильно покрасневшее лицо.
Гофмаршал бросил на нее сердитый взгляд. Даже будучи сильно взволнованным, он не мог допустить, чтобы служанка осмелилась сесть в его присутствии, тем более что она заявила, что ей хорошо.
— Итак, Габриель не будет ни монахом, ни миссионером? — спросил он насмешливо и отвернулся, чтобы не раздражаться бестактностью ключницы. — Могу ли я узнать, каково высокое предназначение этого драгоценного экземпляра человеческого рода?
— Дядя, этот тон меня больше не смущает. Долго имел я слабость опасаться твоего «милого тона»; я разыгрывал роль холодного насмешника только для того, чтобы не сделаться, как «человек сентиментальный», сам предметом насмешек. Но теперь я отрекаюсь от тех из моих товарищей, для которых приемлем этот тон… Я твердо убежден в том, что Габриель — мой двоюродный брат. Если ты, как первый наследник необъятного состояния дяди Гизберта, не захочешь выделить ему часть своего богатства, что ж, не надо. Принудить тебя никто не может, потому что Габриель — незаконнорожденный… Но я не стану придерживаться положений светского правосудия, а буду руководствоваться собственною совестью: я дам мальчику имя его отца и средства, приличные его положению, и усыновлю его.
Разрыв совершился, а также и отречение. Но изворотливый придворный, который в серьезных диспутах бывал весьма запальчив, когда его ставили перед фактом, демонстрировал внешнее спокойствие, чтобы получить перевес над противником.
— Всему этому могут быть только две причины, — сказал он холодно и резко, — или ты болен, — тут он порывистым движением указал на лоб, — или ты, как я уже давно догадываюсь, попал в сети красных кос. Скорее можно предположить последнее — и это твое несчастье. Горе тебе, Рауль! Я знаю женщин этого сорта, но, слава Богу, они редко встречаются. От огненных волос и белоснежной кожи их исходит фосфорический огонь, как от русалок; своим дыханием они зажигают огонь, который не умеют погасить… Они сильны духом, но у них не пылкая душа. Они блещут красноречием, но их сердцу незнакомы безумие любви и страстная преданность. Еще на земле ты будешь гореть в огне и вспомнишь мои слова! Ну вот, ты уже побледнел…
— И неудивительно! Кровь стынет в жилах от твоих слов! Хотя, к сожалению, я не слишком к этому чувствителен, но в этом случае каждое слово равняется пощечине… Должен ли я напомнить тебе о твоих сединах?
— Не беспокойся. Я хорошо знаю, что делаю и говорю. Я предостерегал тебя относительно мачехи моего внука. А теперь лелей ее в своем сердце, которое никогда не могло понять набожной, благочестивой, горячо любившей тебя моей дочери Валерии! Что же касается твоего нового протеже — я говорю о мальчишке из индийского домика, — то я не буду даром тратить слова — это дело церкви. Его душа и тело — ее неразделимая собственность, и она сумеет ответить тебе, если ты осмелишься заявить на него свои права. Слава и честь Господу, которому она служит! С Его всесильной помощью она всегда укрощала непокорных, как отдельных лиц, так и целые нации; ты проиграешь, как и все те, кто вооружается против нее и венчает ее слуг мученическим венцом. В конце концов мы все-таки одержим верх.
Он повернулся к Майнау спиной и хотел было уйти, но, сделав шаг, остановился и стукнул о паркет костылем.
— Ну, Лен, вы все еще не отдохнули? Не правда ли, в мягких шелковых креслах замка сидится очень покойно? — насмешливо проворчал он.
Ключница, с напряженным вниманием следившая за происходящим, так увлеклась, что позабыла обо всем, но, услышав стук костыля, она испуганно вскочила.
— Поставьте мой завтрак на поднос, — приказал гофмаршал, — и несите за мной в мой рабочий кабинет: я хочу побыть один.
Он вышел. Костыль его стучал о паркет, а связка ключей у пояса Лен и посуда на серебряном подносе звенели ему в такт. Душа гофмаршала кипела гневом; женщина же, покорно и молча следовавшая за ним, трепетала от радости, но и от негодования. Охотнее всего она вылила бы шоколад под ноги этому «желтому скелету» во фраке, который осмелился так дурно отозваться о чистом ангеле.
В ту минуту, когда за вышедшими захлопнулась дверь, Лиана, стоявшая все время в оконной нише, быстро подбежала к Майнау и, взяв его правую руку, поднесла ее к губам.
— Что ты делаешь, Лиана! — воскликнул он, отнимая руку.
Но вдруг лицо его просветлело, он раскрыл объятия, и молодая женщина в первый раз доверчиво прижалась к его груди.
Лео, бледный от удивления, стоял, сцепив за спиной руки; он, который всегда свободно высказывал свое мнение, безмолвно смотрел теперь на эту необыкновенную сцену. Лиана с улыбкой притянула его к себе, и он и ревниво, и ласково обнял маленькими ручонками ее за талию. Эти три прекрасные фигуры представляли группу, достойную служить олицетворением семейного счастья, мира и согласия.
— И все-таки мне завтра же придется расстаться с вами, — уныло сказал Майнау. — После всего, что произошло, ты не можешь оставаться здесь, Лиана, а я не могу оставить Шенверт, пока не будут решены насущные вопросы и не окончится борьба.
— Я останусь с тобой, Майнау, — сказала она решительно. Лиана знала, что его неминуемо ожидают ужасные открытия, а потому в эти тяжелые минуты ее присутствие было необходимо. — Ты говоришь о борьбе, но неужели я должна оставить тебя одного? Я и здесь могу жить так же изолированно, как и в Волькерсгаузене; с гофмаршалом мне нет более надобности встречаться.
