Возможно, эти картины промелькнули перед мысленным взором Майнау, он был счастлив, что все это в прошлом.
— Вообще-то была у меня мысль тотчас же перевезти тебя и Лео в Волькерсгаузен, а самому вернуться в Шенверт и навсегда изгнать из него нечистый дух, — сказал он, и в его голосе звучали еще отголоски внутренней бури. — Вся кровь кипит во мне, как подумаю, что этот негодяй спокойно сидит теперь в спальне дяди, тогда как, несмотря на ночь и ветер, его следовало бы вытолкать за дверь… Но я знаю, что с такими людьми ничего не добьешься, действуя напрямую: он человек пропащий, хотя его и защищают законы. Видишь, моя любимая, дорогая Лиана, вот уже и сказывается твое влияние: я сдерживаюсь, и тем не менее черноризец за это поплатится: око за око, зуб за зуб, святой отец! Хочу и я раз в жизни схитрить, в память о дяде Гизберте, перед сыном которого я безмерно виноват. Даже дядя гофмаршал, этот старик с незаурядным умом и придворной проницательностью, был одурачен, как и я, — принял записку за подлинный документ, что меня, конечно, немного утешает.
Майнау непоколебимо верил в честность больного старика. Лиана трепетала: теперь, когда Майнау стал защитником Габриеля, ничто не могло заставить Лен молчать… Какое горькое разочарование придется пережить ему!
— Если бы я теперь захотел изложить ему настоящее положение дел, то он просто осмеял бы меня и потребовал бы неопровержимых доказательств, — продолжал Майнау. — А потому я возьмусь за это дело иначе… Лиана, как ни тяжело мне, а нам придется некоторое время сохранять видимость прежних отношений. Сможешь ли ты завтра снова выполнять свои обязанности, как будто ничего не случилось?
— Попробую. Ведь я твой верный товарищ.
— О нет! Наше товарищество в прошлом, условие, которое мы заключили вскоре после нашей свадьбы, давно нарушено, стало недействительным. Товарищи всегда должны иметь друг к другу снисхождение, а я сделался нестерпимым и в товарищи не гожусь. Даже Лео возбуждал во мне порой враждебное чувство, когда так мило говорил «моя мама», а имена Магнуса и Ульрики в твоих устах вызывали во мне самую настоящую ревность. Мне казалось, что я никогда не смогу спокойно слышать эти имена. Но будь уверена, я стану оберегать тебя не хуже твоего ангела-хранителя и ни на минуту не оставлю тебя, пока не избавлюсь от хищника, который добирается до моей стройной лани.
Прислуга, видевшая его через несколько минут в коридорах замка, не заподозрила, что на его строго сжатых губах еще горели поцелуи и что вызывавшая у них сочувствие вторая жена только что сделалась «полноправной госпожой его дома»… А когда, полчаса спустя, несмотря на дождь и бурю, священник решился обойти вокруг замка, он увидел тень Майнау, ходившего взад и вперед по ярко освещенному кабинету, а внизу, в будуаре, сидела Лиана за письменным столом и что-то писала… Значит, эти двое не испытывали потребность объясниться. Священник, который, подобно осторожному хищному зверю, жадным взглядом искал за слегка притворенными ставнями роскошные золотистые косы, решил, что победа осталась за ним.
Глава 22
Буря, превратившаяся в ураган, свирепствовала далеко за полночь. Почти никто из прислуги замка не ложился спать: боялись, что может сорвать даже тяжелую мозаичную крышу замка, что уж говорить о легкой тростниковой крыше индийского домика — ее буря разметала!
Наутро солнце весело взошло на безоблачное небо, ярко освещая землю, истерзанную бурей; деревья стояли неподвижно, прямо, но были печальны — им жаль было обломанных и далеко отброшенных ветвей, старых снесенных гнезд, укрывавшихся среди густой листвы, а теперь валявшихся на земле. Их листья шелестели, колеблемые легким ветерком…
В кухне замка собралась прислуга, и все соглашались, что Лен похожа на привидение. Страшная буря объяла ужасом даже эту суровую женщину, которую ничто на свете не могло смутить: она всю ночь не спала в индийском домике и была свидетельницей того, как снесло крышу. Только звезды освещали комнату сквозь пробитые в потолке дыры, потому что по случаю сильного ветра всю ночь не удавалось зажечь огня: ветер сразу же тушил его. Но в доме нельзя было наводить порядок, потому что малейший шум мог потревожить умирающую индианку… Истинно верующие говорили, что это и была причина страшного урагана: когда отходит некрещеная душа, в природе всегда начинается страшная борьба.
Лиана тоже не спала всю ночь. Но не буря, конечно, не давала ей спать — ее охватило лихорадочное состояние. Она испытывала несказанное блаженство, сознавая себя так горячо любимой. Она торопливо распаковала маленький ящик и положила каждую вещь на свое место, вынула ключи из адресованного Майнау конверта, который тотчас же сожгла, так как никто не должен был знать о том, что она хотела бежать отсюда… Потом она написала Ульрике, рассказав вкратце обо всех своих неприятностях и страданиях вплоть до счастливой развязки.
Она заснула только под утро, но короткий сон необыкновенно освежил ее. Когда горничная раздвинула шторы и отворила ставни, Лиане показалось, что она никогда в жизни не видела такого синего неба и не дышала таким бальзамическим воздухом, даже в Рюдисдорфе, где она проводила утра с дорогими ее сердцу Магнусом и Ульрикой. Она намеренно надела фиолетового цвета платье, которое, по словам Ульрики, было ей к лицу… О, она сделалась за ночь кокеткой, ей хотелось нравиться Майнау!
Как всегда, держа Лео за руку, вошла она в столовую, где уже был готов завтрак. Лиана знала, что ее ожидают оскорбления гофмаршала, к которому она вчера повернулась спиной, выказывая свое презрение, а сегодня вдруг опять явилась поить его утренним шоколадом. Необходимо было собрать все свое мужество и терпение… Ей, конечно, не было известно, что говорил вчера вечером священник гофмаршалу в спальне, как он выпутался из этой ситуации. В девятом часу Ганна привела Лео, который до этого времени находился в комнате дедушки, но из его болтовни она узнала только, что между священником и гофмаршалом не было никакого оживленного разговора, все обошлось мирно и тихо, и они даже играли в шахматы.
Входя в столовую, Лиана невольно вспомнила первое утро, проведенное ею в Шенверте. Гофмаршал сидел у камина, а только что, по-видимому, вошедшая Лен стояла в нескольких шагах от него. Не обратив внимания на неловкий поклон ключницы, он оперся обеими руками на ручки кресла, наклонился вперед и смотрел на вошедшую Лиану щурясь, как будто не веря своим глазам.
— Ах, это вы, баронесса! — воскликнул он. — Я еще вчера подумал, когда вы так… так невежливо оставили нас, объявив о своем намерении отправиться в такую непогоду в давно задуманное путешествие, домой, что, успокоившись, вы наверняка примете другое решение… Еще бы, в такую бурю! Ну и, конечно, вы подумали о том, что, так внезапно покинув наш дом, без всякого судебного решения, вы много потеряете в финансовом отношении. Вы очень умны, баронесса.
