Сразу по прибытии в Париж Россини сделал необходимые визиты «вежливости» наиболее крупным парижским композиторам того времени: Лесюэру, Керубини, Мегюлю. Все до этого момента были противниками удачливого итальянца, но веселый нрав Россини, его общительность и любезность сделали свое дело: у композитора сразу явно уменьшилось количество недругов. А с Керубини его впоследствии свяжет добрая дружба, он будет даже принимать самое деятельное участие в семейных делах строгого директора консерватории.
Через неделю после прибытия Россини в столицу Франции в одном из парижских ресторанов состоялся роскошный обед в честь знаменитого гостя. Зал был украшен овальными медальонами, окруженными гирляндами цветов, внутри золотыми буквами были написаны названия опер маэстро, над креслом виновника торжества сияли его инициалы. Когда Россини вошел в зал, оркестр заиграл увертюру из «Сороки-воровки». В первой части обеда исполнялись популярные фрагменты из разных опер композитора, и, как свидетельствуют газеты, восхищенные обедающие почти не ели и сидели тихо, разговаривая мало. Наконец настало время тостов, первый из которых провозгласил Лесюэр: «За Россини! Его пылкий гений открыл новую дорогу и обозначил новую эпоху в музыкальном искусстве!» Россини в долгу не остался, торжественно произнеся: «За французскую школу и процветание консерватории!» Тостов в тот день было произнесено множество, в особенности если учесть, что приглашенных было более 150 человек! Вспоминали композиторов и умерших, и живущих, их заслуги перед искусством. Крики «браво» смешивались с музыкой, причем звучали уже отрывки из произведений не только Россини, но и Глюка, Гретри, Моцарта.
Обожание французами знаменитого итальянского маэстро стало просто удивительным. Впрочем, почему удивительным? Ведь еще 11 ноября в «Театр Итальен» прозвучал «Севильский цирюльник»! Эту оперу выбрал на свой бенефис Мануэль Гарсиа. Успех был полный. Автора приветствовали бурными аплодисментами, вызывали на сцену, а после спектакля оркестр Национальной гвардии устроил серенаду под окнами Россини. Восторженное почитание было небезосновательно. Однако, как и во всем, что становится слишком большим, здесь также были смешные стороны. И веселые французы не упустили случая от души посмеяться. Особенно это касалось банкета, на который была сочинена пародия под названием «Россини в Париже, или Великий обед». Для этого им потребовалось всего 13 дней! Вот уж поистине «россиниевская» скорость! 29 ноября водевиль-пародия был представлен на суд зрителей. И некоторые меломаны осудили его! Они увидели в этом оскорбление величия «несравненного гения» и профессоров консерватории, совершенно забыв при этом, что подлинное величие оскорбить нельзя. А авторы этой остроумной насмешки настолько не хотели обидеть Россини, что перед постановкой советовались с ним и предложили композитору убрать из текста все, что ему не нравится. Но они плохо знали мудрого насмешника Россини. Хорошо все, что умно, еще лучше – то, что остроумно. И невзирая на лица. Джоаккино мог посмеяться над кем угодно, в том числе – над собой. Именно поэтому он не выкинул из водевиля ни слова.
И все же надо было отправляться в Лондон. Контракт «есть контракт, и столица Англии уже заждалась «пезарского лебедя». 7 декабря 1823 года супруги Россини выехали из Парижа, 13 декабря были на месте. Английская композиторская школа в то время находилась на довольно низком уровне, тяготение же к искусству звуков было огромным. Поэтому в Англию съезжались музыканты из разных стран, поскольку там всегда была работа, которая к тому же хорошо оплачивалась. Ввиду дефицита музыкальных кадров там часто можно было встретить и посредственности. Приезд в Лондон композитора масштаба Россини вызвал необычайное оживление английской музыкальной общественности. Концерты, оперные спектакли следовали один за другим. Меломаны буквально сходили с ума, все хотели видеть, слышать итальянского маэстро, брать у него уроки. При этом и участие в концерте, и уроки оплачивались непривычно щедро. Россини рассказывал после: «В Лондоне я много зарабатывал, но не как композитор, а как аккомпаниатор. По правде говоря, в Италии мне и в голову не приходило получать деньги за аккомпанирование; это было бы мне противно. Но в Лондоне так поступали все, ну и я последовал этому обычаю. За мое и моей жены участие в музыкальном вечере я назначил довольно высокую цену в 50 стерлингов. И все же мы были приглашены на пятнадцать таких вечеров. Впрочем, в Лондоне у музыкантов нет другой цели, как только зашибать деньгу, и они прекрасно в этом преуспевают!» Однажды для того, чтобы помогать Россини в аккомпанементе, на вечер прислали валторниста Буцци и контрабасиста Драгонетти. Эти знаменитые в то время виртуозы могли бы давать сольные концерты, поэтому Россини очень удивился. Но еще большее удивление вызвал ответ на вопрос о том, есть ли у них их партии: «Нет, мы подыграем как-нибудь». Во избежание недоразумений Россини предупредил музыкантов, что даст им знак, где подыграть.
Отбоя от уроков тоже не было. Когда кто-то из знакомых музыкантов выразил недоумение по поводу баснословных цен, назначаемых маэстро, тот сказал, что это совсем небольшая плата за мучения, которые он испытывает, слушая голоса своих учеников и учениц.
Кипучая лондонская жизнь захватила Джоаккино. Нередко он возвращался домой только чтобы переодеться или поспать. И все же иногда выдавались свободные часы. Тогда маэстро любил прогуляться. Всеобщее любопытство вызывал роскошный цветной попугай, сидевший на плече Россини. Лондонцам импонировала также элегантная, слегка полноватая фигура этого изысканно одетого человека, любезно отвечавшего на приветствия. Но Россини не был беззаботен. Проницательный корреспондент одной из лондонских газет писал: «Его лицо умное, серьезное, без следа той живости, которая в основном характеризует его оперы». Впрочем, композитору было из-за чего беспокоиться. Ведь опера, для создания которой он приехал в Лондон, продвигалась чрезвычайно туго, а потом работа и вовсе приостановилась из-за финансовых неполадок театра.
Зато популярность Россини привлекла даже королевское внимание. Однажды композитора посетил русский посол и передал ему приглашение ко двору. «Первый джентльмен Европы», как называли тогда Георга IV, захотел принять у себя итальянскую знаменитость. И вот 29 декабря 1823 года композитор был представлен королю, о чем восторженно сообщала лондонская пресса. С тех пор маэстро начал довольно часто бывать у своего августейшего знакомого и покровителя. Во дворце принца Леопольда, зятя Георга IV и будущего короля Бельгии, каждый четверг устраивались музыкальные утренники. Россини стал их постоянным посетителем. У принца был приятный бас, и он с удовольствием пел различные дуэты с герцогиней Кент, обладавшей великолепным сопрано. Россини аккомпанировал им, иногда принимая участие в пении, причем с таким вкусом и изысканным искусством, что вызывал восхищение слушателей. Нередко приезжал на эти утренники и король, который любил не только слушать, но и петь в ансамбле. У Георга IV был посредственный невыразительный бас. Однажды августейший любитель пения неожиданно остановился во время исполнения дуэта с Россини и сказал, что допустил ошибку и хочет поправиться. Возможно, это была не единственная ошибка коронованного певца. Россини прервал игру и, любезно улыбаясь, заметил: «Сир, вы имеете право делать то, что вам нравится, – и галантно добавил, – поступайте как хотите, я буду следовать за вами до могилы».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
