вы и находите меня занятным развлечением для праздных вечеров, заид, умоляю вас, сжальтесь и оставьте бедную гусятницу.
Слова мои тонут в тишине. Лошадь топчется и скребет копытом по брусчатке. Кестрин не движется, не опускает руки, а глаза у него темнеют от неясного мне чувства. Это не злоба и не сожаление.
Наконец он говорит:
– Через три недели будет еще один ужин. Вы не придете?
– Заид. – Я отвожу взгляд, смиряясь с неизбежным. В конце концов, я служанка. – Я могу лишь подчиниться.
Он роняет мою ладонь, словно обжегшись.
– Нет. Я не хочу отнимать у вас выбор. Но если передумаете, надеюсь, дадите мне знать.
Он меня правда отпускает? Я нерешительно киваю.
– Заид.
– Благодарю за этот вечер, вериана.
Он захлопывает дверь и зовет кучера.
Я откидываюсь на подушках и зажмуриваюсь, но всю дорогу до конюшен вижу, как принц стоит во дворе, говорит о новом приглашении, слушает мой ответ с усталым лицом и тенями в лесных глазах. Выражение, чуть изогнувшее его губы и притаившееся во взгляде, преследует меня, но я все еще не могу его назвать. И лишь оказавшись дома, сменив одежду и свернувшись калачиком под одеялами на матрасе, я нахожу наконец верное слово: отчаяние.
Глава 26
– Ты все еще плохо спишь, да? – Виола окликает меня, когда я собираюсь выдать Луноцветке утреннее яблоко. Я качаю головой, глядя на то, как черная утаскивает его зубами. Забирает с дверцы стойла и отворачивается, чтобы насладиться угощением. Она не только почти оправилась от болезни, но и перестала на меня фыркать.
– Стараюсь теперь поменьше топотать, – говорю я Виоле.
– Не хочешь ночевать в нашей комнате?
– Что? – Я не уверена, что правильно поняла.
Виола пожимает плечами:
– Может, будет лучше спаться рядом с кем-то.
– Может.
Мне не доводилось делить с кем-то комнату, только стойло Фалады. По уюту и спокойствию тех ночей я до сих пор тоскую.
– Не представляю, как спать одной, – продолжает Виола. – Я так привыкла к звукам других людей рядом. Наверное, было бы слишком тихо. Сальвия говорит, что я во сне смеюсь, но вот что я тебе скажу точно: сама она храпит.
Подмигнув, Виола удирает по коридору, заглушая смехом возражения Сальвии против таких обвинений, слышные из смежного стойла. Я не могу удержаться от смешка.
Луноцветка снова высовывает голову и задумчиво меня созерцает. Мне начинает казаться, что мы почти сдружились. Сочетание ее колючего нрава и очевидной радости от угощений, что я приношу, неизменно вызывает улыбку.
– Больше нет, – говорю я, показывая пустые руки.
Она сердито фыркает.
Я снова улыбаюсь и ухожу в гусиный сарай. Все утро, выгребая грязь, раскидывая сено и ходя за водой, я размышляю над предложением Виолы и пытаюсь представить, каково ночевать с кем-то в одной комнате. Думаю, для этого надо глубоко и непоколебимо доверять другому.
После обеда Джоа заглядывает проверить, как я справляюсь с уборкой в стойлах.
– Тут есть одна немолодая кобыла, и с ней надо упражняться каждый день, чтобы оставалась в форме, покуда хозяин в отъезде, – говорит он, облокотившись на дверцу. – Как думаешь, сумеешь с ней помогать?
Я опускаю на пол вилы.
– Если покажете, что надо делать.
– Конечно. Отыщи меня, как закончишь тут, и вместе ее выведем.
Смирная гнедая кобыла явно предпочла бы провести вечер в стойле, а не в упряжи и под седоком. Только после долгих уговоров и понуканий она наконец издает утомленный вздох и пускается рысью. Я ее уже люблю.
– Надо гулять с ней каждый день в ближайшие недели, – говорит Джоа, когда я привожу ее обратно в стойло.
– Хорошо, – отзываюсь я, поглаживая лошадь по шее.
Уходя, Джоа смеется:
– Скоро сделаем из тебя конюха.
Я слежу за тем, как гнедая, качая хвостом, идет через стойло к корзине с зерном. Как чудесно было бы жить так, с друзьями и лошадьми, и никогда больше не иметь дела с Корби. Я прислоняюсь к грубому дереву дверцы. Если бы только не Валка, и не Дама, и не отчаяние в глазах Кестрина.
Этим вечером Виола заходит ко мне, молча сворачивает матрас и уносит его в комнату, что они делят с Сальвией.
– Отлично, – говорит та, когда Виола расстилает мою постель на полу. – Здорово, что ты будешь тут с нами.
– Но…
– А ну ни слова! – Виола грозит мне пальцем.
Я смеюсь и помогаю ей расправить одеяло.
– Уснешь мигом, – обещает она. – Вот увидишь.
И ошибается. Я слушаю ровное дыхание друзей, тихую возню и иногда – со стороны Виолы – милые смешки сквозь сон, и меня укрывает непривычным покоем. Распахнув глаза, я смотрю на них обеих и думаю об их жизнях, о Тарките и его маме, обо всех людях, что видела в городе. И хотя сон не идет до глубокой ночи, утром я не так вымотана, как обычно.
Дни теперь текут в новом ритме, странном и незнакомом, потому что на каждом шагу мне не хватает Фалады, но постепенно его отсутствие становится привычным. От этой привычности порой делается горько, но ее не избежать. По утрам мы с Корби чистим гусиный сарай. После – я выхожу к равнинам, застывая ненадолго у городских ворот, чтобы посмотреть на голову Фалады. Иногда рассказываю ему что-то, но чаще просто стою в тишине и гляжу на упавшую связку молитвенных флажков, повисшую у него на шее карикатурным украшением. Голова теперь всегда неподвижна и бессловесна. Я гадаю, не сама ли вообразила тот голос в первый раз.
Днями, когда вместо тишины хочется шума, я брожу по большим городским улицам с посохом в руке. Как учил Таркит, стараюсь не заходить в тихие переулки и не гулять вблизи скоплений мужчин, остерегаясь всех и всего, что может угрожать нападением или похищением. Но не могу отказаться от интереса к самому городу, к его жителям – мужчинам, женщинам и детям, у каждого из которых своя судьба. Столько жизней, столько нужды, и надежды, и смеха, сплетенных воедино. Лишь вблизи дворца, где живут богатые купцы, лучшие ремесленники и работники гильдий, в воздухе витает дух изобилия. И, как бы далеко ни уводили меня прогулки, я всегда возвращаюсь до вечера, вычищаю все порученные мне стойла и занимаюсь со старенькой гнедой.
Но, покуда я работаю, брожу по улицам или сижу в общей комнате с друзьями, в ушах у меня звучат отголоски слов, а воспоминания мечутся перед глазами, притворяясь видениями будущего. Я вижу принца одиноко стоящим посреди двора Мелькиора. Вижу его в комнатах, предлагающим мне посильную защиту, чувствую его прикосновение на ладони. Или, что много хуже, вспоминаю его лицом к лицу с Дамой, со страхом в глазах. Я ношу его записку в кармане и порой, оставшись одна, прикасаюсь к ней пальцами и гадаю, сможет ли он когда-нибудь освободиться от Дамы. Куда бы я ни пошла, он всегда
