— Вроде того, но пока написала только одну, — смущенно кивнула я, будто оправдываясь. — На самом деле я, как и в прошлый раз, пришла, чтобы задать Айдзаве несколько вопросов.
— Собираете материал? — чуть наклонив голову, спросила Юрико Дзэн.
— Нет, я просто подумываю насчет AID и хотела поговорить на эту тему…
Медленно-медленно моргая, Юрико Дзэн неотрывно смотрела на меня. Потом кивнула и улыбнулась, теперь и глазами тоже. В ее лице было что-то властное — глядя на нее, я чувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске.
— Тебе, наверное, пора возвращаться, — наконец сказала она Айдзаве, — выступающие уже собрались.
И она, кивнув мне на прощание, удалилась. Взглянув на часы, Айдзава тоже встал.
— Ну, я пошел. — Он поклонился.
— Я напишу вам, можно? — спросила я. — В прошлый раз вы дали мне визитку, там был ваш электронный адрес. Я спрошу вас по имейлу?
— Да, давайте так и сделаем, — согласился Айдзава и зашагал прочь.
Оба силуэта — и его, и Юрико Дзэн — почти сразу растворились в толпе.
Февраль выдался теплым. С романом все обстояло по-прежнему, но от зимнего солнца, тихонько заглядывающего в мое окно, на душе становилось немного легче. Иногда я болтала по телефону с Макико или переписывалась в Line с Мидорико. Племянница рассказывала о ресторане, куда недавно устроилась на подработку, и присылала фотографии с целыми подборками недавно прочитанных книг.
С Айдзавой мы тоже обменялись несколькими имейлами. В ответ на мое первое сообщение он написал, что начал читать мою книгу и, когда дочитает, пришлет свои впечатления. Я его поблагодарила. По сравнению с недавним разговором в холле писал Айдзава довольно сухо — скорее в стиле нашего с ним разговора в лифте, и я никак не могла подстроиться.
Что, если его мягкость и открытость во время нашего последнего разговора объяснялись его врачебным опытом? Что, если он говорил со мной как с пациенткой? В памяти всплыло лицо Юрико Дзэн с разбегающимися от носа к щекам галактиками веснушек. Юрико Дзэн тоже родилась от донора. Интересно, сколько ей лет? Размышляя, я разглядывала солнечное пятно на ковре. И вдруг мне пришло в голову, что биологическим отцом Айдзавы был студент-медик, а значит, сейчас он, скорее всего, как и сам Айдзава, работает врачом.
Во вторник седьмого февраля, вернувшись в комнату после ванны, я заметила, что на столике вибрирует телефон. На экране светилось имя Рёко Сэнгавы. Был уже одиннадцатый час вечера. Когда я ответила на звонок, Сэнгава сообщила, что только освободилась после работы, находится сейчас возле моей станции и предлагает немножко посидеть где-нибудь вместе, выпить. Судя по голосу, она уже успела поднабраться, и на мгновение я подумала, что надо бы отказаться от ее предложения. И повод есть: я только что из ванны, волосы мокрые, да и вообще пора спать. Но обычно Сэнгава не звонила мне в такой поздний час. Может быть, у нее что-то случилось? Пришлось сказать, что мне надо высушить голову, так что пусть присылает мне название заведения, а я подойду.
Бар, который выбрала Сэнгава, находился совсем рядом со станцией. Я часто проходила мимо этого здания днем, по пути в супермаркет, но мне и в голову не приходило, что там в подвале бар. Спустившись по крутой лестнице, я обнаружила тяжелую железную дверь, открыла ее, навалившись плечом, и оказалась в почти полной темноте. На столиках подрагивали огоньки свечей. Несмотря на самое бойкое для баров время, посетителей было мало. Официант спросил, одна ли я. Я сказала, что меня уже ждут, и прошла в глубь зала. Сэнгава сидела за самым дальним столиком.
Увидев меня, она сложила руки в молитвенном жесте, с улыбкой извинилась, что позвала меня в такое позднее время, и поблагодарила за то, что я все-таки пришла. Все в порядке, заверила я. Неяркий огонек свечи отбрасывал на лицо Сэнгавы густые колыхающиеся тени. Перед ней уже стоял граненый стакан с виски и еще один стакан с водой. Я заказала пиво.
— Вам не кажется, что тут как-то слишком темно? — поинтересовалась я.
— Да нет… В это время суток так даже лучше.
— Думаете? Ну не знаю, прямо как в пещере.
— А ведь и правда! И свечи тоже напоминают костры.
— Ну, у меня под пальто тренировочный костюм, так что…
— Ха-ха. Да, при таком освещении можно подумать, что вы одеты от Жиль Зандер. А вообще это называется стиль нормкор, мне рассказывала одна коллега из глянца. — Сэнгава рассмеялась и сделала глоток виски.
Она сообщила, что поужинала с другим писателем на Футако-Тамагаве. Чаще всего ужины редакторов с писателями начинаются часов в семь вечера, но этот писатель — «жаворонок», ложится рано, и к тому же не дурак выпить, особенно в компании. Поэтому Сэнгава начала принимать на грудь с четырех часов дня. На вопрос о том, сколько она сегодня выпила, Сэнгава ответила, что не знает и не помнит. Говорила она вполне членораздельно, но взгляд был абсолютно бессмысленный, и чем больше она говорила, тем резче и размашистее становились ее движения. В общем, она была, что называется, готовенькая. Я с улыбкой спросила, не пора ли ей домой, но в ответ она рассмеялась:
— Кому? Мне?
Глаза у нее при этом оставались такими же расфокусированными. Я молча поднесла кружку к губам.
Несмотря на то что Сэнгава так внезапно позвала меня сюда, никакого срочного дела ко мне у нее не было. Романа она тоже не касалась. Меня это несколько уязвило, но, с другой стороны, зачем вести беседы о работе, в которой не намечается никакого особого прогресса? Только нервы друг другу трепать.
В какой-то момент Сэнгава заговорила о своей семье. С самого начала ее рассказа стало понятно, что родители у нее очень богатые. В детстве она часто болела и у нее было множество репетиторов, которые приходили к ней даже в больницу, в ее отдельную палату. У родителей был такой огромный сад, что в сезон в нем работали аж три садовника, а ванна была из мрамора; однажды Сэнгава так неудачно там упала, что разбила голову, и ей наложили пять швов. В сырую погоду шрам до сих пор побаливает. Потом она вспомнила, что в родительской спальне стоял шкафчик вроде сейфа, но без замка, и он был весь набит толстыми пачками купюр. Она и ее двоюродные сестры играли с этими пачками как с конструктором: собирали из них башни, потом смотрели, как они падают… На этом месте Сэнгава засмеялась и сказала, что сейчас ее родители живут уже не настолько хорошо.
— Неужели… неужели все это имущество потом перейдет к вам?
— Ну да, я же единственный ребенок. — Сэнгава с легкой улыбкой неспешно отпила виски и тотчас зашлась кашлем. — Виски не в то горло попало, — объяснила она.
— Точно все хорошо?
— Да-да, все замечательно. Про что мы говорили… А, что будет, когда мои родители умрут, — кивнула Сэнгава, глотнув воды. — Ну да, вероятнее всего, я получу какое-то наследство. Но скоро за родителями понадобится уход, потом еще хороший дом престарелых надо будет оплачивать… Думаю, почти все средства на это и уйдут. К тому же даже если мне завещают тот огромный и невероятно безвкусный дом, кто будет там жить? Я еще понимаю, если бы он был в самом Токио, но это ведь Хатиодзи.
— И все же, мне кажется, гораздо спокойнее, когда на крайний случай у тебя есть такое жилье, где можно не платить за аренду.
— Ну да… к тому же, если бы у меня были дети, я бы, наверное, думала иначе.
Услышав из уст Сэнгавы слово «дети», я непроизвольно подхватила:
— Дети? — И нарочито небрежно поинтересовалась: — А вы никогда не думали завести детей?
— Детей?
Сэнгава пристально посмотрела на опустевший стакан и заказала еще виски. Потом обеими руками поправила свои локоны и вздохнула.
— Не то чтобы не думала. Я просто жила своей жизнью. И в ней как-то не оказалось для них места. Столько было всего, что куда уж тут детей…
— Вот как… — Я сделала глоток пива.
— Жизнь — такая штука. Все время приходится решать текущие задачи. Всех дел не переделаешь, особенно если ты наемный работник. Пока не произойдет что-нибудь, чего уже не сможешь игнорировать — болезнь или та же незапланированная беременность, жизнь не меняется, правда ведь? А в моей жизни ничего такого не случилось. — Сэнгава потерла пальцами глаза. — Это не было моим осознанным решением — не иметь детей.
