– Товарищ лейтенант, я с поручением от старшины. У нас четверо убитых и один раненный в живот, тяжело.
– Патроны есть?
– Есть пока.
– Готовьтесь, немцы скоро полезут опять…
Еще бы посыльный с левого фланга пришел. Там ручной пулемет был, и место для высадки десанта неудобное – камыши у вязкого берега, топь. Подпочвенные воды близко, дно траншеи водой заливало.
Перед очередной атакой немцы решили провести артподготовку. Заставу они разрушили. По разведанной цели дали залп, и теперь там только бревна. А вот разведать дзоты и траншеи они или не смогли, или не предусмотрели их существование, и начали вести огонь по берегу. Взрывы, дым, тротиловый запах, пыль столбом…
Под прикрытием огня немцы стали переправляться на лодках. Понтоны и плоты разбиты и частично пошли на дно, а частично унесены течением.
По планам Гитлера на подавление сопротивления пограничников отводилось тридцать минут. Они уже минули, с начала немецкой атаки прошел час, а ни одного живого немца на нашем берегу нет.
Снаряды взрывали землю по всему берегу, рвались беспорядочно и валили деревья. Контрольно-следовая полоса напоминала лунный пейзаж – она вся была в воронках.
Через четверть часа пушечная стрельба стихла.
– Пятьдесят два снаряда, – сказал один из пограничников.
– Ты что, считал?
– Тогда не так страшно.
В училище Федор изучал тактику армейского боя и знал, что после артиллерийского обстрела вражеских позиций начнется атака пехоты. А ни одного плавсредства на воде не было видно. Закончились люди и понтоны? Нет, просто излюбленной тактикой немцев были охваты, взятие в клещи, в окружение. Вот и сейчас они переправились там, где не было защитников границы, и по лесу пробирались к разрушенной заставе.
Они ударили бы в тыл, если бы не мины и растяжки.
Сначала погранцы услышали в своем тылу один взрыв, потом другой, через промежуток времени – хлопок гранаты. До Федора дошло – это не разрывы пушечных снарядов, это сработали его ловушки.
Следом за подрывами начал стрельбу Борисов. С равными промежутками пять выстрелов, потом еще такая же серия.
Федор не выдержал – все равно немцев на воде не видно – и побежал узнать. Подбежав к сосне, он поднял голову:
– Борисов, как дела?
– Однако, товарищ лейтенант, немцы со стороны деревни к заставе вышли. На минах подорвались, подались к деревьям, а там растяжки, – и ефрейтор довольно засмеялся.
– А стрелял-то ты куда?
– Так их там целый взвод был!
Федор решил взять десяток бойцов и выбить немцев с территории заставы. Хоть и разрушена казарма, но это их оплот, там и дзот есть, и окопы.
– Борисов, что наблюдаешь?
– Вышка рухнула, однако, снаряд угодил.
– Да черт с ней, с вышкой! Сколько немцев наблюдаешь?
– Ни одного. Кто не подорвался на мине, тех я убил.
– Всех? – поразился Федор.
– Нет, только тех, кто шевелился.
На звуки выстрелов и разговор подошел старшина.
– Здравия желаю! Стрельбу слышал, потом разговор. А вы один тут, товарищ лейтенант.
– А ты голову подними. Борисов позицию на дереве оборудовал. На заставе немцы были, так он их уничтожил.
– Поглядеть бы надо…
– Пока тихо, идем.
Федор перевесил автомат на грудь, старшина взял в руку «наган». Он решил идти первым, но Федор остановил его, взяв за локоть.
– Погоди, я первый. Я помню, где растяжки стоят, а ты в беду попасть можешь.
Они вышли к месту, где взорвалась мина – там лежали три изуродованных осколками трупа немецких пехотинцев. Ближе к заставе был еще один – этому досталось от растяжки. Метров через тридцать они увидели еще два трупа и следы крови. Раненый нашел в себе силы отползти подальше да и умер, не дождавшись помощи камрадов.
Старшина непрестанно смотрел по сторонам, потом выдал:
– Беру свои слова назад, товарищ лейтенант…
– Ты насчет чего? – не понял Федор.
– Насчет вредительства… А мины да растяжки помогли, без них мы бы не услыхали, что немец с тыла подобрался.
– Прежде чем осуждать, Безверхов, да клеймо вредителя ставить, надо осмотреться и с выводами не торопиться. Ты думаешь, мне делать было больше нечего, служебное рвение проявлял. А получилось – оружие вычистили и смазали перед боевыми действиями, опять же – боеприпасы вынесли. Казарму-то завалило, хороши были бы мы без патронов!
Они вышли к заставе. Собственно, от казармы осталась груда бревен, наблюдательная вышка повалена.
Пройдя по развалинам, Федор увидел черную эбонитовую трубку телефона. Поднял, послушал. Тишина, связи нет. Улыбнувшись, подколол старшину:
– Товарищ парторг, не хотите ли поговорить с батальонным комиссаром?
– Ерничаете? Нехорошо, Василий Петрович… Ошибку сделал, признаю свою неправоту.
– Осознаешь, что все мои действия на пользу заставе были?
– Политотдел меня не удосужился о нападении предупредить.
– И мне из комендатуры или отряда не сообщили – не намекнули даже. От агентуры сведения получил. А они, сам знаешь, соврать могли или сознательно в заблуждение ввести. А подстраховаться надо было. Мы с тобой, Петр Васильевич, государством поставлены рубежи его охранять, и с нас спрос жесткий. Потому лучше перестараться, перебдить, чтобы кровавой юшкой не умыться.
– Ладно, мир. Кто старое помянет, тому глаз вон.
– А кто забудет, тому оба.
Старшина поднялся с бревна, с жалостью оглядел разрушенную заставу.
– Столько труда положили, только обустроились, а теперь все прахом пошло.
– Ничего, разобьем немцев – новую заставу поставим, побольше. Воду проведем, душ для личного состава.
– Эк размечтался! – ухмыльнулся старшина. – Немца еще разбить надо!
– Это верно. Но если каждая застава, каждая рота армейская свой клочок земли держать будет, умоются немцы кровью.
– Жаль, бумаги нет…
– Зачем она тебе, Петр Васильевич?
– Рапорт написать надо, в политотдел, отметить лучших бойцов.
– Рано.
– Как рано? Скоро армия из тыла подойдет, дальше на немца двинем. Как сказал товарищ Сталин? Врага будем бить на его территории!
– Старшина, ты на часы посмотри!
Петр Васильевич вытянул из карманчика карманные часы за цепочку, откинул крышку:
– Ровно девять часов!
– Ты не понял. С момента нападения прошло пять часов, армии нет. И, полагаю, не будет.
– Пораженческие настроения?! – вскипел старшина.
– Ты ослеп, оглох? Прислушайся! В нашем тылу ни пушек, ни пулеметов не слышно. А где наши истребители? Или сталинские соколы не знают о нападении?
– Что ты хочешь этим сказать? – старшина боялся вслух высказать свою догадку.
– Говори, мы наедине. А картина вырисовывается плохая: немцы уже далеко вперед ушли, и мы теперь в глубоком тылу, если по-другому – окружены. Так что армии не жди.
Старшина вновь уселся на бревно.
– Выводы у тебя неправильные. И мысли незрелые, хоть ты и командир.
– Тогда где посыльный из комендатуры или отряда? Разгромлены они.
– Я с заставы не уйду. Буду насмерть стоять, как коммунист.
– Дурак ты, старшина, уж прости… И коли пошел такой разговор, не умереть здесь надо, а как можно больше врагов убить. Сколько мы сегодня положили?
– Да кто ж их считал?
– Вот убей сто, двести, тогда и помирай. Когда каждый так сделает, все войско немецкое сгинет. А до той поры о смерти героической даже думать запрещаю.
Старшина не знал, что и ответить.
Федор поднялся:
– Дел полно, а мы расселись. Пока тихо, бери пару бойцов. Пошуруди тут, провизию поискать надо – сухари, консервы… Иначе с голодухи сдохнем.
– Верно.
– А я бойцов организую на похороны, братскую могилу рыть надо.
– Ты о ком сейчас говоришь? О погранцах или о немцах?
Федор в ответ только вздохнул. Старшина – служака добросовестный, в бою сдюжил, но временами его тупость солдафонская просто раздражала.
Они направились к бойцам, и Федор попросил:
– Ты дорогу запоминай… Ни шагу в сторону, чтобы на мину или растяжку не напороться.
