Мои попытки как-то разобраться не остались незамеченными, хотя скорей всего я был слишком беспечным. Забрести, пусть на небольшую, но стоянку — было верхом идиотизма. И здесь уже не получится свалить всё на неправильно выполненные приказы, на самоуправство мелких дворянчиков и так далее. Поэтому надо скорей валить отсюда, пожалуй только маленький костёрчик, а то не тащить же оставшиеся вещички с собой. Так тряпки в костёр, а сапоги оставим, они пригодятся…
Когда сильный удар кинул меня в центр поляны, я охренел. Так обращаться со своим королём!? Впрочем тут же метнувшись в сторону солдатского палаша, оставленного чуть в стороне, но не успел.
Почти уперев мне под подбородок дворянскую церемониальную шпагу, стоял здоровенный амбал, внимательно глядя мне в глаза.
— Вот и смертушка моя пришла! — в былинном стиле возникли слова в башке.
— А ты ничего, шустрый, — раздался откуда-то справа одобрительный голос.
Я осторожно скосил глаза и увидел ещё двоих: один, постарше, наблюдал за нами, а низенький жиртрест старательно вытряхивал моё имущества из мешка. Неожиданно он издал одобрительный возглас и нагнулся за чем-то блеснувшим.
— И везучий, — почему то фальцетом, добавил он. — Мы сколько кочевряжимся, так ничего подобного и не сумели надыбать, а тут щегоне договорил какой-то…
Фразу он не договорил, а с ещё большим усердием начал шманать остатки, чуть ли не прощупывая швы. Наконец сие действо закончилось, и главарь скомандовал:
— Свяжи его.
Руки туго стянули за спиной и усадили на скрещенные ноги прямо около почти потухшего костра. Поза была очень неудобной, из такой не вскочишь, да и когда поднимут передвигаться затруднительно будет. Толстяк, ковыряющийся носком сапога в золе вытряхнул на белый свет не кусок непргоревшей кожаной перевязи. Главарь, заметив это, присел поближе и начал ковыряться в остатках костра палочкой, всё так же иногда поглядывая на меня. Наконец он выпрямился и сказал:
— Большой, сходи ка пошарься в ручье, посмотри камни чуть выступающие или свежеположенные.
— Да ты чё, — вскинулся было Большой, но глянув в глаза командира сник, и полез в воду.
Толстяк, остававшийся на берегу, подзуживал над сопевшим в холодной воде напарником. Я оставался спокоен, в конце концов специально же сделал такую обманку, как вдруг поймал внимательный взгляд старшего. Тут же острое чувство неправильности охватило меня, и я почувствовал себя советским разведчиком в будёновке с парашютом, небрежно козыряющим патрулям вермахта в гитлеровском Берлине. Я вёл себя неправильно. Я же бедный, крестьянский паренёк, который сумел немного обогатиться, и пусть я не знаю сколько стоит там корова или баран какой-нибудь, но наверняка и этот не знал, знал лишь то, что в его руки попали огромные деньжищи. И главарь ихний решил в воде пошариться неспроста, поскольку я вёл себя ненатурально.
Как раз в это время большой откинул в сторону голыш и с довольным возгласом поднял наполовину сплющенный кубок с парой каменюк по ободу. Главарь на секунду отвлёкся и именно в этот момент я как мог кинулся на большого, что-то нечленораздельно вопя.
* * *
Мне, конечно, навтыкали знатно, но не убили. Даже дали еды, какой-то сухарь, а главарь достаточно добродушно сказал:
— Пойми парень, от своих крысятничать нельзя.
Вытащенное даже частично вернулось ко мне, правда в гораздо меньшем количестве, похоже, что меня приняли в банду. Выбора у меня не было, либо вливаться в дружный коллектив разбойников, либо остаться около родника в немного несвежем виде. С чего такое доверие — непонятно.
Так и потекли суровые будни работников с большой дороги. Видно было, что ребята не профессионалы, а такие же как и я бежавшие дезертиры, которые пуще огня боятся быть пойманными. Сам главарь, велевший называть его Старшой, явно бы из командиров низового звена; большой, по его примеру назвался Большим, ещё один — Толстяком, меня же окрестили Малыш. Единогласно было принято решение направляться к столице — город большой, затеряться легко. Понемногу брали лишнее, но убивали только по большой необходимости. На первой же стычке повязали меня кровью. Похоже я опять поступил неправильно, поскольку от Большого с Толстяком получил одобрительный хлопок по спине, а главарь опять лишь внимательно посмотрел. Что интересно кто я и что я никто не спрашивал, видимо непринято это было, но и про себя не рассказывал. Лишь из полубмолвок, когда Большой сцепился с Толстяком, я понял что главрь с ним из профессионально армии, а Толстяк из боевой дружины какого-то дворянчика. Я же больше молчал, старательно наматывая на ус, да и пренебрежительное отношение ко мне, как к ополченцу не позволяло выступать в спорах. Так и выяснилось, что из всех мне наиболее безопасно попадать в руки карающего правосудия, поскольку единственное что мне могли сделать, это отослать обратно в ополчение. Штрафные роты мне не светили, поскольку составлялись из таких как Старшой и Большой, являющихся воинами пехотного полка. Причём главаря скорей всего повесят, поскольку у него осталось пятно на месте споротого шеврон — овал, а такой формы знак с номером был только у пехоты. Овал — значит командир, страшинство зависит от материала значка, а большой его раз оловянным обозвал. Раз олово — значит капрал, значит повесят. Толстяк же при таком раскладе не знал, что с ним будет, это зависело от того, как повёл себя его хозяин. Если бежал, — то четвертуют, а если смело сражался, то значит накажет сам, своей властью. Там правда ещё куча нюансов была, но я уже не стал во всё это вникать, хотя споры между Толстяком и Большим о том, что с ними сделают, если поймают велись постоянно и частенько заканчивались дракой. Ко мне не докапывались, поскольку я с самой встречи умудрился не сказать ни слова. Сначала меня пытались разговорить, а потом решили, что крышей малость поехал и больше не докапывались. Так что с моей стороны хватало мычания. И всё шло ничего, пока мы не напоролись на тот хутор…
* * *
«…На хутор мы напоролись случайно. Старшой был прав, во время войны из прохожих ничего не выжмешь, купцов нет, кругом одни солдаты. Так что закончить жизнь на виселице вероятнее чем в любое другое время. Так и пробирались мы, перебиваясь случайными заработками, то одинокого прохожего обтрясём, то дворянчика прижмём, на войну спешащего. Один раз колдуна завалили, пока Мелкий перед ним кадриль выкаблучивал Большой своей дубиной по хребту приласкал. И всё бы ничего, но на последнем колдуне чуть не погорели, только и успели, что сумку с него снять да в лес уйти, как за нами патруль ломанулся. Чей патруль мы даже не выясняли, бежали словно зайцы. А на хутор невзначай вышли, вроде бы всё лес был, как раз! И вот он хутор. Ничего, приютили нас, что уж там старшой им втирал — не знаю, а молодой всё рядом крутился и головой кивал, причём с такой харей благостной, как у нашего попа, когда он наливочку в подношениях углядывал. А под утро беда и случилась, по нашим следам прискакал патруль зелёных. А семейство нас и вложило, после чего и началось. Мелкий всё и заварил, он первый убивать начал, мы то уж сдаваться хотели. Только после того, как он командира ихнего приложил, нас бы живым никто не повёл, повесили бы на воротах, да ещё вместе с хозяевами. Старшой это видать первым понял и тоже в драку ввязался, а после уж и мы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
