Читаем без скачивания Тиран - Валерио Манфреди

— Цель нашей экспедиции держалась в строгой тайне, но когда мы добрались до сирийской пустыни, воины уперлись, заявив, что и шагу не ступят дальше, если им не сообщат, куда и зачем они направляются. Киру пришлось раскрыть карты. Он поведал им правду и пообещал всем богатство, какого им хватит до конца жизни. Убедить их не составило труда, и мы продолжили свой путь по той бесконечной земле. Часто охотились: страусы, газели, антилопы, дрофы. Там водились всякие разные звери…

— И львы тоже? — поинтересовалась Дорида.

— Они там есть, но нам не встретились. Их почти полностью истребили в ходе постоянных охот. Мы видели необыкновенные вещи: битумный источник в Карман-де, текущий до самого Евфрата, высокие-высокие пальмы с огромными вкусными финиками и множество других фруктовых деревьев.

— А Вавилон вы видели?

— Нет, — ответил Ксенофонт, — но мы подошли к нему совсем близко… Однажды утром, в окрестностях деревни под названием Кунакса, перед нами внезапно появилась армия великого царя. Их было сотни тысяч, конница и пехота, представители множества народов: персы, эфиопы, египтяне, кардухи, ассирийцы, мидийцы, моссиники, армены. Они подняли над долиной целую тучу пыли — белое облако шириной в четыре или пять стадиев. Потом, когда они начали приближаться к нам, мы увидели ряды воинов: блеснули оружие и щиты, раздались дикие крики на всевозможных языках, загремели барабаны. На нас двигались серпоносные боевые колесницы, созданные для того, чтобы косить людей, как пшеничные колосья… Жуткое зрелище…

— А вы? — спросил Дионисий, подливая гостю вина.

— А вы? — повторила Дорида.

— Кир хотел, чтобы мы атаковали их центр и убили царя.

— То есть его брата, — заметил Дионисий.

— Именно. Для них это нормально, речь идет о династических распрях. А Клеарх отказался и повел наступление на позиции, находившиеся прямо перед ним. Нам удалось прорвать их фронт, под вечер мы вернулись на поле боя, думая, что победили, но обнаружили обезглавленное тело Кира, посаженное на кол.

Дориду и Аристомаху, по всей видимости, поразил этот образ.

— Может, лучше, если женщины покинут нас, — предположил Филист, до той поры хранивший молчание. — Думаю, отныне в рассказе появится множество впечатляющих сцен, а одна из слушательниц беременна.

Аристомаха, к которой последнее замечание не относилось, опустила голову, а потом горделиво сказала:

— Я могу остаться.

Дионисий кивнул в знак согласия, и служанки отвели Дориду в ее покои.

Ксенофонт продолжил свое повествование, живо описывая бесконечное отступление армии посреди зимы, по территории Армении и Кавказа.

Перед глазами потерявших дар речи слушателей проходили величественные и ужасные пейзажи, мертвые города, бурные реки, крутые вершины, покрытые снегом, упирающиеся в самое небо, битвы до последней капли крови со свирепыми дикарями, сцены пыток, грабежей, казней, стремительного бегства…

Ксенофонт оказался замечательным рассказчиком. Пока он говорил, выражение его глаз и даже, казалось, их цвет менялись, словно он заново переживал все то, что описывал. Он говорил о бесконечном, бесцельном блуждании по бескрайней снежной пустыне, о людях, замерзавших насмерть, о мертвецах, оставшихся непогребенными, о раненых и больных, брошенных на произвол судьбы.

Наконец он добрался до завершающих сцен этой безнадежной эпопеи:

— Я находился в арьергарде колонны со своим конным отрядом, как вдруг услышал шум: крики, доносящиеся спереди. Решив, что на нас напали, я вскочил на лошадь, погоняя ее изо всех сил, и мои люди последовали за мной. По мере того как мы продвигались, я видел, как мои товарищи ревели, плакали, подбрасывали в воздух оружие, словно обезумев от радости. А крики становились все громче и ближе, эхом отдаваясь от заснеженных вершин: «Море! Море!» — Ксенофонт вздохнул. — Мы были спасены. Ну, или по крайней мере так думали.

Присутствующие допоздна слушали его, после чего разошлись, устав от длительного бодрствования. Дионисий велел проводить гостя в его жилище, после чего отправился к Аристомахе. В ту ночь была ее очередь.

На следующий день он обедал вместе с Ксенофонтом и Филистом.

— Мне сказали, что вы едите три раза в день, — промолвил гость, — но я думал, это слухи.

— И никогда не спим в одиночестве, — добавил Дионисий. — Это восточный обычай. Я знаю, что в Спарте довольствуются знаменитой черной похлебкой на ужин — и все. И спрашиваю себя, как же они при этом находят силы совершать долгие переходы и сражаться?

— Их организм веками привык выжимать всю возможную энергию из скудной, простой пищи. Таким образом их содержание обходится довольно дешево. Кроме того, никому не известен рецепт черной похлебки. Никто не знает, что в ней.

— А еще мне рассказывали, что они спят со своими женами всего пару раз в месяц. Это правда?

— Истинная, — подтвердил Ксенофонт.

— Ах! Это не жизнь. У меня две жены, как ты мог заметить, я общаюсь с обеими, и ни одна не жалуется.

— Правильнее было бы сказать, что ни одна не осмеивается пожаловаться, — с иронией заметил Филист.

Ксенофонт изобразил на своем лице гримасу, которую можно было бы принять за улыбку.

— Знаю, вы, в метрополиях, считаете нас, жителей колоний, полуварварами. Но вы ошибаетесь. Будущее греков — здесь, где есть ресурсы, люди, новые идеи. Видел бы ты наши корабли, наши военные машины. Филист сегодня покажет тебе наши укрепления… По возвращении в Спарту расскажи о том, что видел у нас.

— Непременно, — ответил Ксенофонт. — Конечно, ваши обычаи могут показаться удивительными кому угодно, но только не мне. Я столько всего повидал, что вы и представить себе не можете. Мессинцы, например, делают прилюдно то, что мы делаем подальше от чужих глаз: совокупляются, опустошают желудок… А уединяются они как раз для того, что мы обычно совершаем публично. Так они разговаривают сами с собой.

— Любопытно, — заметил Филист.

— Что нового ты расскажешь мне об Агесилае? — прервал их Дионисий, переводя разговор на интересующую его тему.

— Это храбрый и честный человек, близко к сердцу принимающий судьбу греков, где бы они ни находились.

— Значит, он должен высоко ценить мои усилия в борьбе с варварами на востоке.

— Конечно. В этом можешь не сомневаться.

— И если мне потребуются еще наемники…

— Их так много на Пелопоннесе — людей, не умеющих ничего иного, кроме как сражаться. Я хорошо их знаю. При этом они лучшие: храбрые до безрассудства.

Они не привязаны ни к одному конкретному месту, готовы следовать за любым, кто пообещает им деньги, приключения, опасности. После того как человек испытывает столь сильные эмоции, он уже не может приспособиться к обычной жизни.

В беседу вмешался Филист:

— А ты? Ты как себя чувствуешь? Ты можешь снова приспособиться к нормальной жизни?

— О да, конечно, — ответил Ксенофонт, некоторое время в молчании обдумывая этот вопрос. — Я ведь не искал приключений. Они сами меня нашли. Я заплатил свою дань. А теперь хочу посвятить себя науке, своей семье, охоте и сельскому хозяйству. Конечно, я мечтаю вернуться на родину с почетом, но сейчас это, разумеется, невозможно. Моего учителя убили… быть может, меня тоже там убьют.

— Ты напишешь дневник своей экспедиции? — поинтересовался Филист.

— Во время путешествия я делал кое-какие заметки. Кто знает, может, однажды, когда у меня будет время…

— Он задает тебе этот вопрос, потому что сам пишет историю, — пояснил Дионисий. — Верно ведь, Филист? Историю Сицилии, в которой говорит и обо мне также. Я еще не понял, в каком ключе.

— В свое время узнаешь, — сказал Филист.

Афинский гость задержался еще на несколько дней,

на протяжении коих посещал городские достопримечательности. Ему не показали каменоломен и пещер, где умерло столько его соотечественников. Хоть он жил в Спарте и был изгнанником, но в душе всегда оставался афинянином.

Остаток зимы прошел спокойно. Лептин регулярно присылал скучные донесения, сообщая Дионисию о делах в западной Сицилии, находившихся в состоянии застоя. Карфагеняне не показывались, и представлялось маловероятным, что они появятся раньше лета, если верить шпионам.

Осведомители Дионисия докладывали ему, что Лептин проводит время, развлекаясь с красивейшими девушками, вкушая изысканные блюда и вина, устраивая празднества и оргии. Однако, в конце концов, таков уж характер Лептина.

В конце весны Дорида родила.

Мальчика.

Кормилицы и няньки немедленно показали его отцу. Это был красивый мальчик, здоровый, без каких-либо врожденных дефектов.

В Спарту, Коринф, Локры — на родину молодой матери — сразу же послали донесения о случившемся. Мир должен знать, что у Дионисия теперь есть наследник, носящий его имя.