Читаем без скачивания Тиран - Валерио Манфреди

— Наварх, остальные еще не выстроились, а приказ был держаться плотно. Я…

— Мы на море, и приказы здесь отдаю я! — заорал Лептин. — На таран!

Помощник подчинился и подал знак барабанщику. Тот принялся яростно бить булавой по своему инструменту, задавая ритм гребле, ускоряя его. «Буварида» устремилась вперед, разрезая волны своим носом с тремя таранами, за ней последовали другие суда.

Вскоре к Дионисию, находившемуся на левом крыле сухопутной армии, явился дозорный.

— Гегемон, — прокричал он, — Лептин атакует карфагенян пентерами!

— Нет, ты ошибся. Этого не может быть, — ответил Дионисий, белея от гнева.

— Взгляни сам, гегемон. Отсюда отчетливо видно.

Дионисий поскакал вслед за ним, подгоняя своего

коня, они галопом добрались до вершины холма. Оказавшись там, верховный главнокомандующий утратил последние сомнения.

— Ублюдок… — прохрипел он сквозь зубы.

24

Пентеры Лептина на огромной скорости обрушились на карфагенские корабли и разнесли их на куски. «Буварида», возглавлявшая атаку, разрубила находившееся перед ней судно надвое, прежде чем ей удалось снова опуститься на воду, потом она описала широкий круг и вернулась обратно, срезав по пути все весла с левого бока еще одного корабля, и тот в результате остался полностью обездвижен в ожидании следующего удара, который со всей силой обрушился на него спереди, начисто обрубив все несущие конструкции. Через несколько мгновений он затонул, утянув с собой всю команду.

Сиракузские воины на берегу, наблюдавшие за этой беспощадной схваткой, словно зрители в театре, разразились ликующими криками. Но Дионисий был в ярости. Слева от себя он видел флот Магона, двигавшийся вперед с попутным ветром и определенно намеревавшийся вклиниться между эскадрой Лептина и основной массой сиракузского флота, по-прежнему остававшейся позади. Он подозвал к себе Иолая:

— Отправь ему сигнал: пусть проваливает, проклятие! Вели передать ему сигнал, чтобы он убирался!

Снова крики на берегу, безумное ликование войск, аплодировавших «Бувариде», в третий раз успешно и мощно протаранившей противника. Лептин шел в атаку, словно бык, в своей обычной манере, больше ни о чем не думая.

Несколько раз блеснуло бронзовое зеркало, передавая ему распоряжение Дионисия, но его, вероятно, ослепили исступление схватки, сверкание оружия и блики солнца на волнах. Или же он попросту не хотел подчиниться и делал вид, что не видит сигнала.

— Трубы! — приказал Дионисий. — Пусть трубачи трубят тревогу, он поймет!

Заиграли трубы; на суше их звук казался пронзительно громким, но, вероятно, в грохоте сражения его не могли услышать.

— Проваливай оттуда! — заорал Дионисий вне себя, стоя на вершине холма. — Проваливай, ублюдок! Прочь! Прочь!

Но было уже слишком поздно. Корабли Магона всей своей огромной массой вошли между атаковавшими противника передовыми отрядами сиракузцев и остальной частью флота, все еще занятой построением.

Карфагенский флотоводец располагал таким количеством кораблей, что смог разделить свои силы надвое. Одна половина атаковала сиракузские суда, продолжавшие оставаться в открытом море, другая устремилась к пентерам Лептина, яростно топившим последние суда из передового отряда карфагенян.

В это мгновение Лептин, в свою очередь, заметил ловушку. Круг вражеских кораблей уже замыкался, стремясь сплющить его пентеры. Пространства для маневра больше не оставалось, и морское сражение превратилось в сухопутное. Воины перепрыгивали с одного корабля на другой, ввязываясь в яростные схватки с командами противника и находившейся на борту пехотой. Лептин сражался как лев, мечом и топором, сбрасывая в море любого, кто пытался пробраться на «Бувариду».

— Прочь с моего корабля, грязные ублюдки! — ревел он. — Прочь с моего корабля!

Отчаянный бой продолжался долго и исступленно. И хотя часть эскадры не смогла вырваться из окружения, Лептину все-таки удалось пробиться. Его люди, захватив вражеское судно, стоявшее поперек, потопили его, разрубив топорами киль, так что «Буварида» смогла пройти через образовавшееся пространство и в короткое время набрать скорость. Остальные уцелевшие корабли последовали за ней, умудрившись при этом даже потопить еще три вражеских судна. Но исход битвы был уже предрешен. Остаток сиракузского флота боролся с противником, явно превосходившим его численно, отсутствие верховного наварха и головного корабля, который руководил бы их маневрами, деморализовало команды.

Лептин, в свою очередь, чудом избежал плена, выйдя в открытое море и описав широкий круг, оставаясь вне видимости карфагенян. Последние одержали решительную победу, но, не удовольствовавшись достигнутым успехом, отправили целую тучу легких судов с людьми, вооруженными трезубцами, приказав добивать оказавшихся в воде греков, пытавшихся вплавь добраться до берега.

Дионисий наблюдал за катастрофой, бессильный что-либо предпринять. На его глазах погиб флот, а воинов истребляли, пока они барахтались среди окрашенных кровью волн. На закате весь берег покрылся трупами и обломками.

Потери были огромны: сто кораблей и двадцать тысяч человек.

Лептин прибыл среди ночи, его отвели в палатку брата, где проходило совещание военачальников — весьма в бурном ключе.

Дионисию хотелось задушить его, но, когда тот вошел, весь покрытый кровью, раненный в правое плечо и в левое бедро, с распухшим лицом, заплывшим, почти не открывающимся глазом, с кожей, почерневшей от дыма и огня, с рассеченными губами, с обезумевшим взглядом, почти не узнаваемый, он не сумел ни шевельнуться, ни выдавить из себя хоть слово.

Все присутствующие полководцы тоже молчали, и на несколько мгновений в палатке главнокомандующего воцарилась гробовая тишина. Филист подошел к Лептину с кувшином в руке, предлагая утолить жажду. И только тогда все вдруг осознали, что никто даже не предложил глотка воды верховному наварху, который целый день сражался как герой и вернулся среди ночи, чтобы занять свое место рядом с товарищами.

Лептин принялся пить большими глотками, после чего рухнул на пол. Тогда Дионисий сделал знак Аксалу. Тот поднял несчастного и отвел его в его палатку.

Еще до рассвета Дионисий навестил его. Брат лежал и лихорадке, лицо его по-прежнему оставалось распухшим, но он сумел произнести:

— Мне жаль… я хотел… хотел…

— Знаю, — ответил Дионисий. — Ты всегда был таким и никогда не изменишься. Это я дурак, раз продолжаю полагаться на тебя. Я должен был бы убить тебя, казнить за неповиновение…

— Так исполни это, — с трудом ответил Лептин. — Я не боюсь умереть.

— Я уже потерял Дориска и Битона, — сказал Дионисий, — и не могу потерять и тебя тоже. А сейчас спи. Постарайся прийти в себя…

— Что вы решили? прохрипел Лептин.

— Союзники хотят атаковать армию Гимилькона.

— Они правы.

— Они ошибаются. Если нас разгромят, Сиракузы падут. Мы вернемся в пределы городских стен.

Лептин промолчал, но, выходя, Дионисий слышал, как он плачет.

Возмущенные намерением своего командира уклониться от сражения, италийские союзники решили вернуться в свои города. С другой стороны, трудно было предположить, что многотысячное войско сможет находиться в стенах Сиракуз на протяжении многих месяцев.

Филист в ту ночь не спал, он уединился в своей палатке и до рассвета писал свой дневник.

Город встретил Дионисия трауром. Из многих домов раздавались рыдания женщин, оплакивавших павших в бою сыновей, на многих окнах висели черные флаги и ветви кипариса. Стены домов украшали оскорбительные надписи, поносившие тирана. Всего за несколько часов воспоминание о блистательной прошлогодней победе стерлось из памяти людей. Теперь в их душах царила лишь горечь поражения, страх перед будущей неопределенностью, жгучая боль из-за понесенных потерь.

Филист, вернувшись в Сиракузы, заперся в своем доме, расположенном неподалеку от моря, откуда вскоре увидел, как флот Магона беспрепятственно подступил к городу и блокировал оба порта и гавань. Он сел за стол и продолжил свои записи.

Это была самая большая катастрофа, когда-либо случавшаяся с Сиракузами на протяжении всей их истории. Полис потерял большую часть флота, многие жители погибли ужасной смертью среди волн, проткнутые трезубцами, словно рыбы, один за другим. После возвращения Дионисия все стали судачить, будто он намеренно подвергал столь великой опасности городские войска против заведомо превосходящих сил противника, при этом не рискнув жизнью ни одного из своих наемников. В самом деле, ведь первые оставались свободными людьми, способными рано или поздно потребовать восстановления демократии. Вторые же составляли опору власти тирана.

Дионисий отреагировал на распространение подобных сплетен безжалостно и жестко. Он велел арестовывать всех, кого подозревали в их распространении, в том числе на основании простого доноса. Несмотря на военные поражения и огромные жертвы, которые по его вине несли его сограждане, он по-прежнему пребывал в твердом убеждении, что является незаменимым вождем в борьбе против их смертельного врага — карфагенян и что в столь ключевой для выживания родины момент внутренние распри следует искоренять без колебаний. В ходе этих жестоких чисток пострадало также немалое число членов Братства. Могущественное общество, всегда поддерживавшее Дионисия в его восхождении к власти, не преминуло послать ему свое предупреждение: восемь из его наемников были обнаружены мертвыми в разных частях города, еще двое — в самой крепости Ортигия. Всех восьмерых поразили в сердце стрелами с изображением дельфина на древке. Как бы для того, чтобы показать ему: Братство вездесуще. Кроме того, количество убитых наемников в точности равнялось числу уничтоженных членов Братства.