Читаем без скачивания Тиран - Валерио Манфреди

В Сиракузах начались оживленные споры о главенстве жены-италийки. Ведь она являлась матерью наследника, а значит, в силу свершившихся событий, поднималась до положения первой жены. Особенно плохо говорили о ее матери, италийской теще Дионисия, так как именно эта старая ведьма устроила так, что Аристомаха отошла на второй план. Возможно, она даже без чьего-либо ведома поставляла бедняжке какие-нибудь снадобья, мешавшие ей забеременеть. Во всяком случае, не сразу, не раньше чем ее собственная дочь.

Тем не менее Аристомаха, в свою очередь, понесла и тоже родила мальчика: его назвали в честь деда Гиппарином.

Лептин прислал брату письмо с поздравлениями.

«Лептин — Дионисию.

Хайре!

Ты стал отцом!

А я — дядей. Я теперь дядя Лептин!

Как меня будут называть эти обормоты, как только научатся говорить? «Дядя Лептин, купи мне это, купи мне то! Отведи меня на бега, отвези меня на лодке на рыбалку. Вели убить для меня карфагенянина».

Жду не дождусь. А ты как себя чувствуешь?

У тебя появились наследники, потомство — слава Гераклу! Что-то после тебя все равно останется, даже если не слава.

Как ты будешь воспитывать своего первенца, ребенка, которого назвал своим собственным именем? Сделаешь из него воина, подобного нам? Истребителя врагов? Думаю, нет. Не строй далеко идущих планов, он не будет таким же.

Мы выросли на улице, брат, босые и полуголые. А он — нет.

Мы забрасывали камнями и осыпали тумаками мальчишек из Ортигии. Возвращались по вечерам, все в синяках и ссадинах, и получали еще порцию от папы с мамой. Помнишь? Улица — великая школа, это несомненно, но ведь он Дионисий II, видит Зевс!

Им будет заниматься целая армия кормилиц и воспитателей, наставников, тренеров, преподавателей, учителей верховой езды, учителей греческого, учителей философии.

Они станут хвалить его, наказывать, объяснять ему, как он должен поступать, а как — нет. У тебя не останется на это времени: ты будешь слишком занят попытками уберечь свою задницу от собственных сограждан на родине и стремлением надрать оную карфагенянам за ее пределами. Занят строительством статуй в свою честь — там и сям, тайными переговорами с союзниками и врагами, выколачиванием налогов, вербовкой наемников.

Но если все же у тебя когда-нибудь появится немного времени, посади его к себе на колени, твоего малыша. Хоть он и не сын Ареты. Посади его на колени и расскажи ему историю о мальчике, верившем в верность, честь, в храбрость и славу; о мальчике, захотевшем пройти трудный и полный препятствий путь к величию, а потом потерявшем собственную душу в лабиринтах власти, в злобе и ненависти. Он до такой степени забыл самого себя и окружающих, дошел до такой степени высокомерия, что женился на двух женщинах одновременно, — и тем не менее они обе сумели стать для него любящими и верными супругами.

Дорида — мать наследника. Аристомаха — нет. Ей лучше всех известно, что ни одна женщина не способна стереть из твоего сердца память об Арете. Но подари же и ей немного любви.

Я почти что пьян, иначе не написал бы тебе то, что собираюсь написать дальше. Помнишь о той, кого ты видел в пещере в Генне? О девушке в пеплосе, прежде встреченной тобой у истоков Анапа?

Она — не Арета. Эта девушка каждый год изображает Персефону на празднике весны, а в остальные месяцы года жрецы прячут ее в том некрополе в скалах, у истоков реки. Когда она постареет, ее заменят другой, более молодой.,

Арета мертва.

Ты отомстил за нее.

Хватит.

Посвяти же остатки своего разума или своей души — называй как хочешь, — тем, кто у тебя остался.

Многие из наших друзей погибли, сражаясь в твоих войнах. И другие еще погибнут… Подумай о них — и сам станешь другим. Ты почувствуешь себя лучше при мысли о тех, кто так сильно любил тебя, нежели чем в окружении своих кампанских наемников.

Если это письмо когда-нибудь окажется на твоем столе, ты велишь своим головорезам отрезать мне яйца. Поэтому, быть может, я не стану отправлять его тебе. Если же ты все-таки получил его — значит, однажды, будучи трезвым, я подумал в точности так, как когда бываю пьян. Береги себя».

23

Встречу назначили в Мотии, в доме Битона, командовавшего крепостью. Дионисий прискакал верхом по дамбе, Лептин приехал на одной из шлюпок «Бувариды». Корабль выглядел еще более впечатляющим, чем в прошлый раз. На носу красовалась голова быка, покрытая серебром, парус был украшен пурпуром и головой горгоны с окровавленными клыками, свирепым оскалом и высунутым языком. Уключины весел отделали сверкающей, словно зеркало, бронзой, топ главной мачты — золотой пластиной. Вдоль бортов выстроились блестящие от жира баллисты, заряженные смертоносными стрелами.

— Разве оно не великолепно? — проговорил Лептин, спрыгнув на сушу перед братом и указывая на огромное судно у себя за спиной.

— Несомненно. Но не слишком ли бросается в глаза?

— О, я хочу, чтобы эти ублюдки наложили в штаны, едва увидев ее. Они должны понять, что от стальных челюстей моей «Бувариды» им никуда не спастись.

Явился Битон с дюжиной наемников и поздоровался с обоими.

— Есть новости? — спросил Дионисий, покуда они шли к жилищу правителя.

— Пока все спокойно, — ответил Битон, — но расслабляться не стоит. Мне известно, что в Карфагене ведутся масштабные приготовления. Речь идет о сотнях боевых кораблей — трех или четырех, но некоторые утверждают, что пяти. Верфи заставлены ими. И сдается мне, что грузовых судов еще больше.

Лептин, казалось, на мгновение утратил свое расположение духа.

— Мне нужны еще пентеры, — заявил он. — По крайней мере столько же. Сколько у нас их строится?

— Десять, — сухо ответил Дионисий.

— Десять? И что мне делать с десятью?

— Устрой так, чтобы их хватило. Пока я не могу дать тебе больше. Где остальной флот?

— В Лилибее, — сообщил Лептин. — Там удобное место для засады. Как только неприятель появится, я его потоплю.

— Будем надеяться, — произнес Дионисий, — но осторожно! Гимилькон хитер. Он нападает только тогда, когда уверен в победе. Ты понимаешь? Не дай себя обмануть.

— Как поживают мои невестки? — поинтересовался Лептин.

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто. В последний раз, как я видел Аристомаху, она показалась мне немного грустной.

— У женщин это бывает… Беспокоиться не о чем.

— А маленький Дионисий? И второй мальчонка?

— С ними все хорошо, растут быстро. — И он перешел к другому предмету: — А ты, Битон, как ты намереваешься удерживать эти позиции в случае нападения?

— Я создал целую систему оповестительных сигналов отсюда до Лилибея, через нее мне сообщают об опасности. Пролом заделали, провизии на складах хватит на три месяца осады.

— Отлично. Это будет самая великая схватка в нашей жизни. Мы не должны и не можем ее проиграть. Вы хорошо меня поняли?

— Я тебя понял, — ответил Лептин, — но если бы ты выслал мне пентеры, о которых я тебя просил…

— Упреки бессмысленны. Будьте начеку. А я должен убедить местных, сиканов, что мы — самые сильные и им лучше сражаться на нашей стороне. Так что сейчас я отправляюсь в глубь острова.

Они вместе поужинали, а потом, с наступлением вечера, Дионисий отправился дальше, на Сицилию, а Лептин вернулся на борт «Бувариды».

Гимилькон выступил очень поздно, почти в самом конце лета. Он отплыл ночью, с погашенными огнями, чтобы его не заметили, и шел открытым морем, невидимый с берега.

Лептину в качестве приманки он отправил головные корабли своего грузового флота, и тот проглотил наживку. Увидев их, медленные и тяжелые, на рассвете на фоне мыса Лилибей, он вскочил на «Бувариду», словно всадник на своего коня, и на большой скорости устремился вперед, ведя за собой суда, экипажи которых удалось собрать на месте в столь ранний час. Он потопил около пятидесяти вражеских кораблей, четыре из них — при помощи таранов все той же «Бувариды», и захватил еще штук двадцать, но, кроме них, весь огромный флот карфагенян целым и невредимым добрался до Панорма, где соединился с боевыми судами, прибывшими туда после долгого пути по открытому морю.

Узнав об этом, Дионисий пришел в бешенство:

— Я ведь предупреждал его, проклятие! Я же велел ему быть начеку!

Посланец, сообщивший ему о случившемся, был родом из Селинунта. Он стоял молча, не зная, что отвечать.

— Гегемон, — попытался он возразить, но Дионисий шикнул на него:

— Молчи!.. А теперь он где?

— Командующий флотом? В Лилибее.

— Слишком рискованно. Передашь ему мое письмо, немедленно. — И Дионисий продиктовал текст, тотчас же доставленный по назначению. Сам он тем временем двигался в глубь острова, к территориям сиканов.

Гимилькон, успевший завербовать новых наемников, напал с суши и с моря. Он захватил Дрепаны и Эрике и установил там, в самом высоком пункте гор, сигнальный фонарь, по ночам передававший сообщения в Карфаген. Его огонь отражали два металлических щита на плавучих платформах, в свою очередь, доставлявшие его дальше, на остров Коссиру.