– Что ты скажешь, Беатрис? – спросил Уоррик.
– Она лжет, – презрительно сказала дочь лорда. – Нужно тех, на кого она ссылается, привести сюда, и пусть они скажут мне это в лицо.
– Ты думаешь запугать их? – ответил Уоррик, и на губах его появилась та самая усмешка, которую так ненавидела Ровена.
– Ответь мне вот что. Если она украла твой жемчуг, то почему не взяла его с собой?
– Откуда я могу знать, что думает шлюха?
Это замечание немедленно отразилось на лице Уоррика, он пришел в одно из самых мрачных своих настроений. Беатрис смотрела на него, не отводя глаз, слишком обозленная, чтобы бояться. Но когда он перевел свой нахмуренный взгляд на Мелисант, та не выдержала и расплакалась.
– Она заставила меня это сказать! – добровольно призналась Мелисант. – Я не хотела этого, но она грозилась, что тогда скажет, что это я украла ее ожерелье! Прости, отец! Я не хотела обижать Ровену, но Беатрис была так сердита на тебя…
– Да, на меня, – глухо прорычал Уоррик. – Все ради меня. Ладно, ты получишь то, что заслужила, это будет ради твоей пользы, хотя и очень запоздало.
39
Уоррик выпорол свою дочь прямо там же, в зале, использовав для этой цели толстый ремень перевязи своего меча. Ровена откинулась на спинку стула и закрыла глаза, но она не могла не слышать. Это было жестокое истязание. Крики Беатрис становились все глуше, ее жалобные просьбы невозможно слушать. Ровена закусила губу, чтобы не попытаться вмешаться, прежде чем Уоррик сочтет наказание достаточным. Уоррик успокоился только когда счел, что его дочь уже выглядит вполне раскаивающейся и крайне запуганной.
После того как ее дамы увели ее из зала, Уоррик рухнул на стул рядом с Ровеной.
– Это должно было умерить мой гнев, но нет…
– И вызвало мой, – сухо заметила Ровена.
Уоррик чуть не подавился от смеха.
– Ровена!
– Нет, простите меня, – серьезно сказала она. – Я не могу относиться к этому так легко. И ваш гнев, он, конечно, понятен. Сердечная боль, вызванная тем, что твой собственный ребенок хотел причинить тебе вред. Но постарайтесь вспомнить, что она все еще ребенок, у нее и месть носит такой же ребячий характер.
Он приподнял бровь.
– Ты пытаешься утешить меня?
– Боже правый, я даже не мечтала об этом.
Он не мог опять сдержать смех.
– Я рад, что ты здесь.
Ровена затаила дыхание при этих словах.
– Правда?
– Да, мне противно думать о том, что надо было бы выезжать в такой ливень, чтобы искать тебя.
Она изумленно посмотрела на него и заметила вдруг, что в уголках его губ притаилась лукавая усмешка. Неужели этот устрашающий дракон подшучивает над ней?
Это было удивительно, насколько спокойно она чувствовала себя теперь с ним. Он не казался теперь захватчиком, она не казалась себе пленницей. Неужели эта ночь, когда они испытали взаимную страсть друг к другу, действительно положила конец его мстительным намерениям? Вопрос был слишком интересным, чтобы не попытаться его выяснить.
– Ситуация с кражей, – осторожно начала она, – разрешилась к вашему удовлетворению?
– Да.
– Здесь, да.
Ровена думала остановиться на этом, потому что услышала намек, который не вдохновил ее. Но в выражении его лица не было угрозы, и она решила еще попытаться.
– А что насчет моего пребывания – временного, в лесах?
Он прыснул, услышав, какие осторожные слова она подбирает для своего вполне успешного побега, если бы только не этот ее братец с планами мести.
– Что тебя интересует?
– Буду ли я наказана за это?
– Разве я чудовище, чтобы наказывать тебя, когда я знаю, какой вред мог быть тебе причинен, если бы ты не ушла из замка?
Она усмехнулась.
– Тогда…
– Не говори этого, – предупредил он.
– Чего? – невинно спросила она.
Его нахмуренный вид был тем не менее совсем не страшным.
– Поскольку мы разобрались теперь с твоей кражей и твоим побегом, ты собираешься, наверное, обсуждать со мной твою жадность?
Ровена округлила глаза.
– Что касается этого обсуждения, я бы отложила его на будущее – на какое-нибудь весьма отдаленное будущее. Но есть еще одна вещь…
Сейчас, когда она дошла до того вопроса, ответ на который хотела знать, она не решалась его задать. Он был в мирном настроении, несмотря на всю эту неприятную историю с его дочерью, и ей не хотелось увидеть, как лицо его опять примет жесткое выражение. Но она хотела узнать, насколько серьезно изменилась его позиция по отношению к ней. Или это просто внешнее?
Наконец она высказалась.
– Собираетесь ли вы по-прежнему отобрать у меня ребенка, Уоррик?
То, чего она боялась, произошло на самом деле – жестокая маска закрыла его лицо: изменилось выражение глаз, губы сжались, и ледяная угроза слышалась в его тоне.
– Что заставило тебя думать, что я больше не собираюсь этого сделать?
– Я… я не думала так – только…
– Ты бы хотела воспитывать его как виллана?
– Я не виллан! – огрызнулась она. – У меня есть собственные владения.
– У тебя нет сейчас никаких прав, кроме тех, что я тебе даю, – прорычал он.
– Что вы будете делать с ребенком? – спросила она. – Кто будет смотреть за ним, когда вы уйдете сражаться на свою проклятую войну? Кто-то из вилланов? Ваша жена?
Он не обратил внимания на ее тон.
– Если будет сын, я сам буду смотреть за ним. Я хочу сына. Дочь? – Он пожал плечами. – Незаконные дочери иногда оказываются полезны, как я недавно убедился.
Она была так рассержена этим ответом, что чуть не закричала. Но срываться, как она сделала только что, не имеет смысла, тем более с ним.
Она постаралась умерить свое негодование и уже более мирным тоном спросила:
– А как с лаской, любовью и правильным воспитанием?
Он приподнял бровь.
– Ты думаешь, я неспособен к таким вещам?
– Да. И Беатрис тому прекрасный пример.
Это был удар ниже пояса, и притом верный. Выражение его лица изменилось, и она увидела человека, глубоко раненного горем. Невероятно, но Ровена, почувствовав это, ощутила, что у нее сжалось сердце, и она вскочила со стула и бросилась к нему.
– Прости меня! – воскликнула она, обняв его за шею руками. – Я не хотела, честное слово, не хотела! Это не ваша вина, что в стране творится такое беззаконие, что вам приходится без конца воевать, а не быть дома с семьей. Этот проклятый Стефан виноват во всем. Это из-за него мой отец был вынужден все время сражаться, и вы видите, до чего в итоге я дошла, и это несмотря на то, что со мной была мать. Вы можете быть только виноваты в том, что больше меня не запугиваете, и я распустила свой язык…
– У-успокойся.
Он затрясся и сжал ее руки в своих. Она пыталась отклониться и заглянуть ему в лицо, но он слишком крепко прижал ее к себе и подозрительно шумно засопел.
