Ее сундук с вещами оказался в тот день в его комнате. Он не сказал ни слова по этому поводу, только заметил, что корсет из королевского пурпура с золотым шитьем очень красив. Что ее обязанности полностью изменились, она обнаружила только после его отъезда.
Сначала Эмма сообщила ей о своей свадьбе, которая может состояться, только если она научит ее обязанностями жены лорда, и что у нее есть разрешение ее отца на то, чтобы Ровена обучала ее. Ровена чуть не упала, когда услышала ответ на свой вопрос о том, кто же отец Эммы. Она не могла прийти в себя на протяжении недели, сердясь на Уоррика за то, что он не предупредил ее. Но в тот же день Мэри Блуэ сказала ей, что если она согласится учить Эмму (на что она уже согласилась), то освобождается от всех остальных обязанностей.
Помогать Эмме было удовольствием. Ровена привязалась к девушке и чувствовала, что ей будет не хватать ее, когда она выйдет замуж за Ричарда. Это должно было произойти, однако, не раньше, чем вернется Уоррик, а когда он вернется, не мог сказать никто.
Были и другие изменения. Беатрис на следующий день после наказания послали жить со своей новой семьей, и, когда она уехала, все в замке вздохнули свободней. Со времени отъезда Уоррика его младшая дочь стала меняться к лучшему, и Ровена подбадривала ее. Она обнаружила, что Мелисант вовсе не столь испорченная, как думала Милдред, скорее она была под дурным влиянием старшей сестры.
Изменение в положении Ровены произвели впечатление на других, хотя она считала, что основное впечатление на них производит место, где она спит. Мэри теперь приходила к ней советоваться по поводу своих проблем, муж Мэри откладывал для нее самые лакомые кусочки из еды. Даже управляющий имением Уоррика приходил к ней советоваться, послать ли ему Джона Гиффорда в ближайший город за провиантом. Джон, если он не был в отъезде, присоединялся к ней и Милдред во время еды. Хотя Мелисант приглашала Ровену за господский стол с ней и леди Робертой – единственной, кто продолжал относиться к Ровене с презрением, – но она не могла позволить себе это. Уоррик облегчил ее участь перед отъездом, но он не сказал, что она уже не является служанкой. И раз она относится к вилланам, даже если и носит одежды леди, то не должна есть за господским столом.
Хотя дни ее были заполнены занятиями с Эммой, все же оставалось время для дум об Уоррике. И она узнала, насколько сильные чувства у нее он вызывал, потому что разлука с ним оказалась очень болезненной.
И теперь, когда его не было рядом, с его глазами, горящими желанием, она потеряла ту уверенность, которую испытывала в те последние дни, что провела с ним.
Он желал ее, пока был здесь. Он пошел на уступки, которых она никак от него не ожидала. Но она все же оставалась ничем: его любовницей, его служанкой, его пленницей. Она не могла ожидать ничего сверх этого. Она даже боялась, что, когда он вернется, время притупит все, что было, и он увлечется кем-либо другим.
– Мистрис, вам надо ехать со мной.
Она подняла взгляд и увидела сэра Томаса, уставшего с дороги, стоящего прямо перед ней.
– Уоррик вернулся?
– Нет, мистрис, он все еще у замка Эмбрей.
– И вы отвезете меня туда?
– Со всей скоростью.
Краска сбежала с ее лица.
– Он ранен?
– Нет, конечно.
– Ладно, вы можете не говорить мне, что это глупый вопрос, но что еще я могла подумать, когда вы сказали, что нужно спешить.
– Это приказ милорда, – объяснил он. – Но мы будем не так быстро ехать, как я, чтобы вы не устали. Я скакал всю ночь, но мне было приказано доставить вас туда в течение полутора суток. Если вам не понадобится много времени, чтобы взять одежду и все, что вам необходимо, то мы можем ехать обратно не очень спешно.
Брови Ровены приподнялись от любопытства.
– Вы не знаете, чем вызван этот приказ?
– Нет, мистрис.
Она внезапно издала тяжелый вздох, потому что ей пришла в голову одна причина.
– Эмбрей взят?
– Он еще в осаде, пока не взят.
Тогда это приказание совершенно непонятно.
43
Была еще одна причина, почему Ровена могла быть вызвана в такой спешке. Мысль об этом заставляла ее дрожать от страха всю дорогу. Уоррик мог увидеть Гилберта в крепости и узнать его. Она могла тогда ожидать самого чудовищного гнева со стороны де Чевила. Он мог опять возжаждать мести, может быть, даже решить использовать ее против Гилберта, пытать ее, связать на глазах у осажденных – нет, нет, он не смог бы сделать этого. Но она помнила, как он наказывал Беатрис. Она помнила его темницу. Она помнила, как была прикована к его кровати, – ладно, это не было так уж плохо, если вспомнить – но…
Она настолько боялась, когда они достигли наконец лагеря, окружившего Эмбрей, что едва взглянула на притихший замок.
Ее провели прямиком к палатке Уоррика, но его там не было. Это отнюдь не успокоило ее разыгравшиеся нервы. Она находилась в лагере. Она согласна пережить что угодно, но только не томиться в неизвестности.
Но она не успела рассердиться, что ей приходится ждать, потому что меньше чем через минуту появился Уоррик.
У нее даже не было времени узнать его настроение – он тут же заключил ее в объятия. И не было никакой возможности что-либо спросить, потому что его губы закрыли ей рот.
Этот поцелуй казался бесконечным, она чувствовала, что он говорит о том, что Уоррик жаждет обладать ею. Ее тревога вернулась к ней не сразу после того, как он дал ей вздохнуть: она была слишком возбуждена. Но когда он уложил ее на матрас, отстегнул свой меч и уже наклонился к ней для следующего поцелуя, она уперлась ему в грудь руками и закричала:
– Подождите. Что это значит, Уоррик? Почему вы приказали меня привезти?
– Потому что я соскучился, – ответил он, наклоняясь опять к ее губам. – Потому что я чувствовал, что сойду с ума, если не увижу тебя.
– И это все?
– Разве этого недостаточно?
Она чувствовала такое громадное облегчение, что поцеловала его с такой страстью, какую еще никогда себе не позволяла. Его руки прильнули к ее груди, сжимая ее, она обняла его за бедра, прижимаясь к нему. Им мешала одежда, но они никак не могли снять ее, потому что для этого надо прервать поцелуй.
Когда он, наконец, все же оторвался от нее, чтобы сорвать с себя тунику, то делал это в такой спешке, что она рассмеялась.
– Вы порвете больше одежды, чем я смогу починить.
– Ты возражаешь?
– Нет, вы можете порвать и мою, если хотите. – Она улыбнулась ему. – Но я смогу быстрее снять ее, если вы позволите мне встать.
– Нет, мне нравится, когда ты лежишь. Ты не можешь себе представить, сколько раз я воображал себе, что ты лежишь здесь.
