Наташа подняла глаза на маму.
– Ты знала об этом?
– Нет, – запищала Наташа.
– Ты говорила с журналистами?
– Ну тогда, на Красной площади, но ничего же не показали. Только Бурову.
– И все?
– Там еще Гришина мама была, но я с ней мало говорила, там много журналистов было, и я ее из виду потеряла.
– Мне на работу позвонили, вызвали в горисполком. Обижались, ругали, говорили, зачем я прессу на них натравила, да еще ребенком шантажировала.
– Мам, прости, – всхлипнула Наташа. – Они нас обступили, начали вопросы задавать. Я не знала, что так будет.
Мама обхватила голову руками.
– Им в райисполкоме за это по голове настучали, сказали, что вся страна перестраивается, а у них, то есть у нас, в районе застой – участковый педиатр живет в нечеловеческих условиях. Там еще какие-то депутаты подключились, в общем, устроили им веселую жизнь, какая-то комиссия приезжала… Сказали, что новостроек сейчас в нашем районе нет, вернее, они есть, но их только через предприятия дают. Так что не будет ничего в этом году и в следующем тоже. Строят сейчас в Ясенево. Я сегодня уже два раза в горисполком моталась. Мне от этих теток досталось…
– Мама, мамочка, прости. – Слезы полились у Наташи из глаз.
– Наташа, ты не понимаешь. – Мама протянула ей небольшой лист бумаги размером с театральный билет. На нем стояла большая красивая печать и несколько размашистых подписей. – Нам выдали ордер.
Перспектива
По телевизору показывали «Лебединое озеро», но мама смотреть не стала. Она лежала на диване лицом к стенке, не поворачивалась и не отзывалась.
– Мам, смотри, там балет, – Олежка потеребил ее за плечи.
Мама пошевельнулась.
– Мам, ну пожалуйста! Ну мам.
– Потом, потом… – наконец промычала она и только повыше натянула одеяло.
На экране порхала балерина в белой пачке, плавно взмахивая крыльями-руками, будто сейчас и правда оторвется от сцены и полетит. А Олежка, наоборот, чувствовал, будто сверху на него навалили огромную каменную плиту, и он не может не то что лететь, а даже дышать, и несмотря на утреннее солнце и комната, и квартира, и весь мир погрузились во тьму. Вчера вечером от них ушел папа.
Дома папа не появлялся уже почти две недели. На Олежкины вопросы мама отвечала каждый раз разное, путалась в показаниях: то говорила, что он улетел в командировку, какую-то срочную, очень важную, то – что поехал в Краснодар, помочь бабушке Вере с ремонтом, то вообще уверяла, что папа ночевал, вот буквально вчера ночевал, просто вернулся поздно, а ушел рано. И вчера вечером наконец пришел.
Они сидели на кухне. Мама прокручивала в мясорубке фарш для голубцов, Олежка сидел рядом, грыз морковь, как вдруг в коридоре послышалось лязганье ключей и на пороге появился папа, загорелый и свежий. Олежка завизжал от радости, бросился ему на шею, но папа посмотрел на него так холодно, что тот осекся и отпрянул.
– А почему вы не у бабушки? – спросил он.
– А мы на следующих выходных решили, – прибежала из кухни мама, – у меня же на этой неделе комиссия, нужно подготовиться.
В руках у папы был большой новый чемодан, облепленный иностранными бирками из аэропорта, с похожими он вернулся из Венгрии. У Олежки отлегло от сердца: вот он, чемодан, значит, папа и правда был в командировке, в иностранной. Но радость эта быстро прошла. По тому, как легко папа поставил чемодан на пол, Олежка догадался, что он пустой.
– Как хорошо, Виталинька! – Мама чмокнула папу громким поцелуем, отведя одну руку в сторону, чтобы не запачкать его фаршем. В другой руке она держала вымоченный капустный лист.
Папа поморщился.
– Как ты вовремя, мы скоро ужинать садимся.
– Татьяна, – глухо отозвался он. – Я не буду ужинать. Я пришел за вещами.
Мама будто не расслышала.
– Я голубцы делаю, мне Миша Батон свинины отложил.
– Татьяна, ты меня слышишь? – процедил папа сквозь зубы. Он снял плащ, бросил его на трюмо, разулся.
– Я только сметану не смогла достать, и тут отстояла, и там, но она закончилась, – мама упорно продолжала делать вид, что ничего не происходит. – Зато у меня сливки остались – польем, тоже вкусно… Олеженька, милый, сбегай на кухню, выключи, пожалуйста, огонь под голубцами, боюсь, пригорят.
Когда Олежка вернулся из кухни сообщить, что голубцы еще не закипели, но он все равно их выключил, папа стоял в гостиной перед распахнутым шкафом. Резкими движениями он двигал туда-сюда вешалки, перебирая одежду, будто отбивал какой-то ритм на металлической перекладине. Мама прислонилась к стене, где на фотообоях, залитая весенним светом, росла нежная березовая рощица, и получалось, что мама стояла под березой – в фартуке и с капустным листом в руке.
– Пап… – еле слышно проговорил Олежка.
– Олег, вот только ты не встревай, – прогремел, не оборачиваясь, папа. – Это взрослое дело.
– Нет! – вдруг закричала мама. – Это его тоже касается. Олежка, скажи папе, пусть он не уходит, пусть он останется. Олежка, скажи ему!
Желваки заходили по папиному лицу. Со злостью он срывал рубашки и пиджаки с вешалок и кидал их на диван.
– Олежка, скажи!
Олежка оцепенел и стоял молча.
Папа выгреб с полок еще какие-то свои вещи, потом подошел к окну, туда, где стоял видеомагнитофон, и принялся рыться в ящике с видеокассетами. Он выбрал нужные и положил в общую кучу на диван. Потом достал стопку бумаг и папок из секретера, а из-за стекла чешской стенки выудил фотокарточку космонавта с автографом, который он получил в детстве в Артеке.
– Нет! Нет! – заголосила мама.
Папа принес из прихожей чемодан, разложил его на диване и принялся складывать награбленное. Потом, не застегивая молнию, взял чемодан за бока и двинулся к двери, но мама перегородила путь. Выпустив наконец из рук капустный лист, она вцепилась в ручку чемодана и потянула на себя. Крышка распахнулась, и содержимое полетело на пол.
– Да пошла ты! – прорычал папа и вырвал чемодан из маминых рук.
Он быстро подобрал вещи и вышел в прихожую. Олежка молча пошел за ним. Чертыхаясь, папа выдвигал ящики трюмо, хлопал дверцей тумбочки, забирал свою обувь. Наконец он схватил свой плащ, повозился с металлическим рожком, надевая ботинки, и несколькими резкими движениями застегнул чемодан, теперь уже плотно, до конца.
– Деньги Федор привезет, – бросил папа каким-то совсем низким голосом.
Громко захлопнулась входная дверь, и в лицо Олежке ударил ветерок с лестничной клетки.
Некоторое время Олежка стоял в оцепенении, пытаясь осознать произошедшее, а потом наконец заплакал.
– Мам, куда он? Мам, а
