мохеровом свитере. – У нас таких, как вы, полрайона. И у вас еще, милая моя, тринадцать метров, а у некоторых и по десять, и по восемь. Так что на вашем месте я бы слишком не рассчитывала. Уж не в этом году, это точно, и не в следующем».
«Увы, к сожалению, вам не повезло, нет этой буквы в этом слове. Переход хода. А мы вернемся в нашу студию после рекламной паузы».
Поэтому Наташе очень хотелось праздника. Праздник был обведен жирным красным фломастером на календаре «Звезды советского кино», висящем на кухне, который маме подарил на Новый год кто-то из родителей на участке. Апрель был представлен Михаилом Боярским в пижонской джинсовой куртке. Он сидел, опершись на гитару, и мечтательно смотрел на Наташу, и в любое другое время она бы любовалась мушкетером, но сейчас гораздо больше ее волновали семь столбиков цифр, которые были под ним. По утрам она зачеркивала косым крестиком прошедший день, и с каждым разом эти черные жучки подползали все ближе и ближе к долгожданной дате: двадцать второе апреля.
В ноябре в пионеры приняли первую партию отличников, десять человек из трех классов – среди них, конечно, была Бурова. Еще должны были принять Олега Абрикосова, но он в очередной раз заболел. Все остальные оказались недостойны.
Собственно, по мнению Раисы Григорьевны, большая часть третьего «Б» так и оставалась недостойна гордого звания юных ленинцев, о чем она не уставала напоминать – с таким поведением, с такими оценками и почерком, вздыхала она, – но если мы с вами, ребята, постараемся, поднапряжемся, исправимся, то и вас будет ждать красный галстук, и костры, и песни, и зарница, и счастье, и благодать. Поэтому с самого Нового года третьи классы учили имена пионеров-героев и их подвиги, читали книги о крепости пионерской дружбы, зубрили клятву пионера.
В школе меж тем царили разброд и шатание. Пионерскую комнату уплотнили. В нее переехал класс информатики и двадцать почти новых ЭВМ, которые новый директор выбил из какого-то дружественного НИИ – он изо всех сил стремился оправдать свое амплуа молодого и прогрессивного руководителя. Раиса сопротивлялась, билась до последнего, но ничего поделать не могла, только настояла на том, чтобы знамена и прочую утварь снесли в угол, а не в кладовку, под лестницей.
Старшие классы совсем распоясались. Девочки повадились красить ногти, мальчики курили прямо под школьными окнами, даже не удосуживаясь завернуть за угол. Пионерские галстуки носили через пень-колоду, а хулиганье из восьмого класса вообще повязало свои школьной дворняжке Найде, и так она и бегала несколько дней пионеркой, пока ее не поймали и не разжаловали обратно в октябрята.
Педагогический состав тоже штормило. В школу пришла новая англичанка, молодая выпускница педа, вертихвостка с красными клипсами в ушах, как будто она не в школу пришла работать, а в совсем другое место. У нее было не английское, а американское произношение, говорила она, словно жвачку жевала, что изрядно раздражало коллег традиционной, британской школы. Долго она, правда, не задержалась, через два месяца устроилась переводчицей на инофирму, на зарплату в два раза выше, если не в три, ну и скатертью дорога.
А вот преподавательнице химии Августине Алексеевне Зайцевой, почетному работнику образования, завучу по учебно-воспитательной работе, пришлось покинуть школу вовсе не по собственному желанию – директору еле удалось замять скандал. Ну да, была у нее слабость, нервы расшатаны до предела, вот и съездила десятикласснику указкой, рассекла бровь – а вы попробуйте поработать с современной молодежью, у вас и не так нервы расшатаются, зато сколько олимпиад выиграли ее ученики! Но родители подняли вой, написали заявление в роно, пожаловались какому-то там депутату – сейчас их столько развелось, каждый второй у нас депутат, – и Августина Алексеевна была досрочно выпровожена на пенсию с формулировкой «так уже нельзя».
В этом году третьеклассников из соседних школ принимали в пионеры у себя же, в спортивном зале под баскетбольной сеткой, и Дмитрий Эдуардович собирался последовать примеру коллег. Но тут Раиса Григорьевна встала насмерть, сказала, что костьми ляжет, а детей, как и в прошлом году, будут принимать на Красной площади с обязательным походом в мавзолей, и напомнила, что у нее есть связи в роно, а если надо, то и где повыше. (Тут она, конечно, блефовала, потому что единственной ее связью был папа Олега Абрикосова. Однако за все три года она в глаза его не видела, зато постоянно лицезрела его говорливую и суетную жену, и кроме прихода в школу одного ветерана, правда, медалей у него была полная грудь, ничего другого у Абрикосова вытребовать не удалось.) Подумав, директор рассудил, что, если во всем этом торжественном мероприятии будут фигурировать чьи-то кости, пусть лучше это будут кости Владимира Ильича, чем Раисы Григорьевны, – хотя остались ли вообще у Ленина кости, это отдельный разговор, – и согласился на Красную площадь.
А потом – кошмар и ужас – из роно пришло распоряжение: в этом году вступление в пионеры будет проходить по выбору учащихся. Попросту говоря, кто не хочет, может отказаться. Раиса зачитывала это постановление с такой скорбью, будто это были ее собственные похороны. Она поджала губы в еле различимую полосочку, и было видно, что ее всю аж трясет – не только голова, но и все тело теперь колыхалось от гнева: до чего мы докатились, до каких низов.
Вверх сразу потянулось несколько рук. Гриша Школьник, известный в классе диссидент, конечно же, руководствовался принципиальными соображениями. Последнее время он не раз схлестывался с Раисой по политическим вопросам, особенно когда она назвала выходивших на митинги лентяями и тунеядцами. А вот Маше Молчановой, которая в прошлой школе уже успела вылететь, а потом снова вступить в октябрята, о чем с гордостью всем рассказывала, было по большому счету все равно, вступать в пионеры или не вступать, но профессиональная привычка действовать наперекор обязывала.
Тем не менее Раиса все же поинтересовалась.
– И почему же это ты, Молчанова, не хочешь вступить в пионеры?
– Моя бабушка говорит, что все равно у вас скоро все развалится. Так какой же смысл?
Раиса страдала. Все действительно разваливалось, катилось в тартарары – перестраивалось, так это у них называлось, – и она в одиночку пыталась противиться этому, как могла.
Сколько лет она вбивала в юные головы прописные истины, сколько поколений детей вышли от нее лучше, благородней и честнее, и что теперь, они хотят объявить это все неправдой, подлогом? И всю ее жизнь, получается, тоже? Не уж, увольте.
Обе они, Раиса Григорьевна
