и Наташа, ждали этого дня больше, чем вся остальная школа, больше, может, чем сам маленький Ленин, белокурый и кудрявый, ждал когда-то свой день рождения. Наташа хотела перемен, праздника, чуда, а Раиса, наоборот, хотела, чтобы ничего не менялось, и все было как всегда – и ныне, и присно, и во веки веков.
Наташа проснулась с улыбкой на лице: вот оно, сегодня. На стуле около кровати висела новая пионерская форма, только что из магазина, до Наташи никем не ношенная и не перекроенная – белая накрахмаленная рубашка, синяя юбка-колокол. И даже ботиночки на шнурках, которые мама купила прошлым летом на вырост, дождались наконец своего звездного часа, чтобы пройтись по Красной площади.
Но в школе праздничное настроение сразу было подпорчено. Во-первых, отказавшихся набралась добрая треть класса, и вступать в пионеры предстояло в до того разбавленном составе, что весь смысл торжественной церемонии – перед лицом своих товарищей – практически сводился на нет. Спасибо, хоть были еще ашки и вэшки.
Однако и вэшки подвели. Екатерину Георгиевну, молоденькую учительницу третьего «В», вчера на скорой увезли в больницу на сохранение. Ну нельзя ли как-то было потерпеть, повременить со всем этим делом, сердилась Наташа. Единственным членом педагогического коллектива, который смог сопровождать вэшек в этот торжественный день, была, с позволения сказать, Клизма. Это же надо было так испортить праздник, Клизму с ними на Красную площадь! Клизму с ее диспансеризациями, прививками, проверками на вшей и непробиваемым лицом. Радовало только то, что вэшек вместе с Клизмой запихнули во второй автобус.
Классы «А» и «Б» ехали на первом, он и внешне выглядел посерьезней – на нем было написано манящее слово «заказной», стояла вывеска «осторожно, дети», и – самый шик – около каждого сиденья были занавесочки. За такое Наташа была готова простить даже присутствие Клизмы. По дороге, правда, случилась беда: укачало Назели. Она долго терпела, но потом, уже на самом подъезде, ее все-таки вырвало. Назели инстинктивно подалась вперед, чтобы уберечь парадную пионерскую форму, и Везувий извергся на новые белые колготки, специально для этого светлого дня купленные, а теперь, увы, потерявшие светлый вид.
Участь, постигшая Назели, была такой страшной, горе таким огромным, а слезы, застывшие на длинных ресницах, такими крупными, что никто, даже самые отпетые мальчиши-плохиши, не посмели ни посмеяться, ни поглумиться над несчастной, а девчонки простили Назели ее длинные ресницы и предложили помощь. Идти к Раисе, сидящей в носу автобуса, никто не захотел. Можно было бы вырвать несколько листов из тетрадок, но ранцы всем велено было оставить в школе, и никаких подручных материалов с собой не было. Пошуршали по карманам. У Буровой, которая хоть и была уже пионеркой, но поехала со всеми ради мавзолея, в кармане куртки оказался носовой платок. Принести его в жертву пионерской дружбе Бурова отказалась, никого, правда, этим не удивив.
Гениальная идея, даже две, пришли в голову Наташе. Сначала с помощью той самой создающий шик занавесочки, снятой с хлипкого карниза, позорное пятно стерли с колготок. А потом, окруженная другими девчонками, будто крестьянка, рожающая в поле, Назели переодела колготки задом наперед, чтобы пятна не было видно на праздничной фотографии.
«Блестяще, есть такая буква в этом слове! Прошу вас, Наташа, ваш следующий ход. Крутите барабан».
Окрыленная своей сообразительностью и благородством, Наташа вышла из пыхтящего автобуса, и тут ее ждало еще одно разочарование: оказалось, что вступать в пионеры они будут не на самой Красной площади, главном месте столицы, сердце нашей родины, а в музее Ленина, что тоже, конечно, неплохо, но все же не то, что обещала Раиса.
В музее их долго мурыжили в коридоре у входа в торжественный зал, пока там принимали в пионеры какую-то другую школу. Минут пятнадцать пришлось стоять, повесив на правые локти отглаженные утром мамами галстуки, которые, конечно же, во время поездки на автобусе успели уже помяться. Правая рука затекла, в левой руке каждый держал по красной гвоздике, которую выдала Раиса.
Наконец их запустили в главный зал. Это был тот самый музей, о котором советский ребенок слышал чуть ли не с самого рождения, тот, где перед тобой встает вся жизнь великого вождя. Раиса выстроила детей в две шеренги по обе стороны огромного белого Ленина и потом дважды прошлась вдоль пока еще октябрят, поправляя галстуки, воротнички, банты, хохолки у мальчиков на макушке, чтобы все было чин по чину. В ходе инспекции выяснилось, что у Олежки Абрикосова гвоздика обломалась, и Клизма дала ему свою. А Наташа, как оказалось, повесила галстук на свою любимую левую руку, за что была публично пристыжена. Наконец Раиса удовлетворенно кивнула и отошла в сторону, уступив бразды правления Лидии Сергеевне, Лидухе, старшей пионервожатой.
– Дорогие ребята! – проговорила Лидуха с надрывом в голосе. – В этот долгожданный день мы собрались с вами у бюста Владимира Ильича Ленина, вождя первого в мире социалистического государства…
Лидуха упорно называла Ленина бюстом, хотя это была огромная гипсовая статуя, в два раза выше любого пионера. Ленин стоял, повернувшись немного вбок, одна рука убрана в карман, полы пальто распахнуты, и смотрел в даль, в прекрасное будущее. Только бюста никакого у Ленина и в помине не было, а вот у Лидухи он был, да еще какой, а теперь от торжественности и важности момента он выдавался вперед еще больше обычного, так что и на Ленина бы с лихвой хватило.
– Внимание, равнение на знамя!
В полной тишине, двигаясь строевым шагом, трое старшеклассников в пилотках и белых перчатках вынесли знамя. Но не было ни горна, ни барабана – в музее, как оказалось, шуметь нельзя.
– Сегодня третьи классы нашей школы вступают в пионеры, каждый из вас начинает новую жизнь, – прогремела Лидуха.
Не каждый. Наташа думала об Асе, о том, что она не увидит этот долгожданный день, о том, что она уехала и не отвечает на Наташины письма, о том, принимают ли у них там в пионеры, нет, наверное, не принимают, у них же там израильская военщина, и о том, скучает ли Ася по Наташе или уже забыла ее.
«Я бы хотела передать привет Асе Авербах. Это моя подружка. Она уехала в Израиль. Ася, прости меня… ну, ты знаешь за что. Ася, я тебе пишу, а ты не отвечаешь. Ася, ответь, пожалуйста».
«Ну что ж, мы надеемся, что до Аси Авербах дойдут ваши слава. А на барабане 50 очков, удачный ход. Наташа, ваша буква».
Трое в пилотках, среди которых Наташа разглядела сестру Буровой,
