За два дня смогли переправиться около десяти тысяч человек, вдвое больше оставалось на левом берегу, когда послышались выстрелы русских. Обезумевшие от страха люди бросились к спасительным мостам, началась давка слышались стоны, мольбы, проклятия. Не стало ни друзей, ни братьев, каждый думал только о себе.
— Мосты сжечь! — приказал Наполеон. И они вспыхнули огнем. Огонь жадно лизал настил, перила, добирался до покосившихся опор. Дерево трещало, языки пламени то клонились под ветром к самой реке, то взметывались к небу, сыпля гигантскими горстями искры.
А на берегу слышались крики отчаяния и проклятия ушедшему с гвардией императору. Но Наполеон оставался верен себе. Перебравшись через Березину, он воскликнул: «Моя звезда опять взошла!» Оставив гвардию, под чужим именем он поспешил в Париж.
Переправляясь у Ковно через Неман, он спросил паромщика: «Много ли прошло через реку дезертиров?» «Вы первый!» — ответил паромщик. Император криво усмехнулся: «От великого до смешного один шаг».
Впереди — граница!
14 ноября летучий корпус Платова овладел деревней Лошницы. Неподалеку находились отряды Милорадовича и Ермолова. Их, так же как и казаков, сдерживал неприятельский арьергард.
Накануне действовавший в отрыве генерал Мартынов известил Платова, что он соединился с корпусом Витгенштейна и взаимодействует с ним.
— Надо самому поехать, разобраться на месте, — решил Матвей Иванович, надеясь за полдня управиться.
Ездовой Митька подкатил на тройке со звоном бубенцов.
— Ты это к чему? — строго спросил Матвей Иванович.
— А чтоб знали, что графские кони скачут, — польстил Митька.
— Ишь ты! Бубенцы пусть остаются, а колокольца долой!
Графский титул Матвей Иванович воспринял как немалую честь. До него такой чести удостоился лишь Федор Денисов, который передал титул своему внуку Орлову-Денисову, тому самому, который ныне командовал лейб-казаками. Да, графский титул — это не бриллиантовое перо, которое ему когда-то вручили за победы. Хотя и оно значительно.
Вздел он как-то это перо на шапку и ослепил всех. Ныне оно сохраняется в шкатулке, лежит на черном бархате, сверкая каменьями. Они, будто звезды в черной ночи, играют блеском, переливаются.
Сани выехали из Лошницы, повернули на правую дорогу. За санями скачет сотня атаманцев — охрана во главе с Иваном.
Матвей Иванович закутался в бурку, на ноги бросил меховую полость. В свои шестьдесят лет он все реже в седле. Предпочитает легкие санки или коляску. Лишь когда сам ведет полки в сражение, то пересаживается на огненного жеребца.
Впереди затемнел лес, на опушке показались всадники.
— Ну-ка, придержи, — ткнул возницу Платов.
И тотчас, опережая сани, навстречу верховым вынеслась казачья сотня, впереди Иван.
— Кажись, свои, — определил возница.
И не ошибся. К саням подъехал полковник.
— Честь имею, барон Ольденбургский. Приказано графом Витгенштейном передать в ваши руки пакет для немедленного ознакомления и действия.
— Так срочно?
— Весьма, ваше сиятельство. Есть смысл возвратиться.
— Ну что ж, поедем, — скомандовал Митьке: — Поворачивай назад!
Войдя в избу, Платов передал начальнику штаба пакет:
— Вспарывай да читай, Константин Павлович, что в письменюге сей ведано.
Вингенштейн писал, что Наполеон севернее Борисова начал переправу через Березину, что армия Чичагова должного сопротивления не оказывает, а корпус его, Витгенштейна, не может сорвать переправу из-за ограниченности сил. Поэтому Витгенштейн предлагает совместными силами ударить по боевым порядкам корпуса маршала Виктора с одновременным захватом казачьей конницей, а также отрядами Ермолова и Милорадовича города Борисова.
Слушая, Матвей Иванович вдруг вспомнил стародавний Персидский поход, Муганскую степь и прибывшего к нему подполковника Витгенштейна, того самого, который ныне ему пишет. «Вам пакет», — вручил он тогда Матвею Ивановичу опечатанный конверт. «С получением сего выступить на непременные квартиры. Павел». Матвею Ивановичу даже слышится сухой, деревянный голос, холодный и отсутствующий взгляд водянисто-серых глаз.
«Сумел служить Павлу, не без успеха служит и Александру. Благодать чужеземцам в русской армии». И тут же, вызывая усмешку, вспомнился ответ Ермолова императору, когда тот спросил, чем наградить его за мужество в сражении. «Сделайте меня немцем», — ответил острый на слово Ермолов.
— Командующий Витгенштейн просит ударить вашим корпусом по переправившемуся неприятелю, пока тот еще не отдалился от реки. А бригаду генерала Мартынова желательно использовать против дивизии Партуно. Она сейчас идет к Студянке, да наткнулась на наши войска. И казаки Мартынова поневоле влезли в дело, — дополнил барон послание.
Бригада Мартынова нужна была и в корпусе, но Матвей Иванович не стал перечить Витгенштейну, все же приближенный ко двору, в любое время может сделать такое, от чего «казаки придут в сокрушение, а он, Платов, в размышление».
— Передайте Павлу Хрисанфовичу, что возражения моего не будет, ежели нужно, пусть бригада Мартынова остается у него. А как разделается, немедленно отпускайте. Я пойду через Борисов, а далее на Молодечно, вместе с Милорадовичем и Ермоловым.
Барон Ольденбургский с щеголеватой, хорошо отработанной небрежностью вскинул два пальца: «честь имею» и удалился.
Вошел Тимофей Греков и с ним Иван.
— А-а, родственнички объявились! С чем пожаловали? Греков замялся, кашлянул в кулак.
— А мы думали, что нас вызывают, — нашелся Иван.
— Снедать будто бы рано. Ну садитесь, ежели пришли. — И обратился к начальнику штаба: — Вызывайте сюда Кайсарова, Харитонова да Ребрикова с Поповым. Пошлем их на Борисов и далее за Березину.
— Кто же возглавит?
— Кайсаров.
— Не молод ли для такого дела? Генерала бы сюда, Кутейникова, а может, Иловайского.
— Я знаю кого направить. Кайсаров спит и видит генеральские эполеты. Да и Михаил Илларионович за него просил.
Кайсаров до этого состоял в главной квартире при главнокомандующем. Тот отозвался о нем очень положительно: офицер, достойный звания генерала.
Греков толкнул в бок Ивана, подмигнул.
— А может, ваше сиятельство, для атаманского полка найдется дело? — осмелился спросить Иван.
Матвей Иванович посмотрел на него долгим взглядом:
— Ты, есаул, полком покуда не командуешь и лишку берешь на себя. Командир с тобой рядом, мог бы сам сказать, да воздерживается. И правильно делает, и тебе гутарю: блюди сдержанность.
— Да я что? Я просто так.
— И я тоже просто так.
Кайсарову Платов объявил:
— Твоя задача, Паисий, идти впереди всех и расчищать для нашего корпуса дорогу. Действуй с таким расчетом, чтобы к Молодечно мы вышли вровень с головой французской колонны, что пойдет правей нас по главной дороге. Ежели сумеешь обогнать, то это будет лучше. — Матвей Иванович говорил с полковником не приказным тоном, а с той доверительностью, какая воспринимается сильней приказа. Платов был уверен, что двадцатидевятилетний полковник сделал все, чтобы оправдать выпавшее на него доверие. — А Березину пройдешь у Борисова…
— Там моста нет, — неосторожно вставил полковник и понял, что поспешил.
— Березину пройдешь у Борисова, — повторил Матвей Иванович, давая понять, что командир на месте сам все должен решать. — Далее действуй с казачьей дерзостью и лихостью. И держи со мной связь, обо всем немедленно доноси.
— Будет исполнено, — лихо козырнул Кайсаров.
Кайсаров действовал безупречно. Уже на следующий день его отряд был в Борисове.
В тот же день в Борисов примчался и Платов. Здесь он встретил Ермолова. Большой, плечистый, с потемневшим от мороза и ветра лицом, в лохматой шапке и тулупе, Алексей Петрович походил на огромного медведя.
— Здравствуй, Матвей Иванович, — пророкотал он густым басом и заключил Платова в объятия. Они давнишние друзья, еще по горькой костромской ссылке. — Поздравляю с графством, от души рад!
— И ты, Алексей Петрович, прими от меня сердечность, — он откинул тулуп с плеча Ермолова, глянул на погон. — В самый раз легла звезда. Пообедаем или чаю откушаем.
— Чаю бы с удовольствием! Промерз до костей! Прибыл ненадолго, согласовать, как дальше нам действовать. Карту! — не оборачиваясь, потребовал у адъютанта.
Карту разложили на столе, и над ней склонились два генерала.
— Никак не могу успокоиться, что на Березине у нас промашка вышла, — вздохнул Матвей Иванович. — Сплошал, знать, главнокомандующий, сплошал.
— Кутузов ни при чем, — отверг упрек Ермолов. — Вся эта затея исходила из Петербурга. Угодники готовили Александру лавры полководца, а заодно намеревались отодвинуть в тень Михаила Илларионовича. Да вот не получилось. Воевать — дело не простое, особенно против Наполеона. Нет-нет, Михаил Илларионович тут ни при чем.
