острова! – Следом в стену летят двухсотлетние блюдечки, раскалываясь на кусочки. – А если попробуешь хоть как-то вмешиваться в мою жизнь, то это фото облетит все издательства и весь интернет, поверь! – и я завершаю уничтожение драгоценного сервиза, грохая об стол оставшиеся чашки и молочник. – Прощай, Анастас, – направляюсь я к выходу, и фарфоровые осколки хрустят под моими ботинками. – И, кстати, поблагодари своего пиарщика за прекрасную идею с Вероной, это ведь не ты придумал, верно? – и я с грохотом захлопываю за собой одну дверь, а потом – вторую.
Встреча с заказчиком проходит идеально. Теперь я – куратор настоящего музея, пусть и эротического искусства, и теперь нам с Соней вместе предстоит придумать, где и как будут располагаться экспозиции в нашем небольшом помещении, чтобы она уже смогла нарисовать проект.
– Никогда не думала, что для того, чтобы начать жить, надо смертельно заболеть, – задумчиво бормочу я, когда мы уже с ней вдвоём едем на встречу с Машей и Сашей.
– Кстати, о болезни, – с серьёзным видом поворачивается ко мне Соня: – Когда ты поедешь сдавать свои анализы?
– Как можно скорее, – смотрю я неё. – Как можно скорее.
– Слушай, я так рада, что ты наконец-то всё узнала, – поднимает свой неизменный бокал красного за меня Маша.
– Что значит, наконец-то?! – возмущаюсь я.
– Да так, ходили слухи, – туманно отвечает мне Маша, и я вопросительно смотрю на Сашу, которая сосредоточенно ковыряется в своей тарелке, делая вид, что очень увлечена своим карпаччо.
– Только не говорите, что вы обо всём знали! – не могу я поверить, что мои лучшие подруги мне врали всё это время.
– Поля, а что бы это изменило? – резонно замечает Саша. – Кто мы такие, чтобы открывать тебе глаза на одного из самых богатых и влиятельных мужчин не только в стране, но и, пожалуй, в мире?
– Это правда, – грустно замечает Соня. – Посмотри вокруг: ты знаешь хоть одну женщину, которая добровольно отказалась бы от самого Анастаса Вайсберга?
– Теперь знаю! – поднимаю я в свою очередь пузатый бокал, в который официант щедро долил мне Амароне. – Это – я! – и мы все начинаем смеяться. И я ловлю себя на мысли, что такой лёгкости я не испытывала, пожалуй, за всю свою недолгую жизнь.
– Кстати, ты придумала, как распорядишься своим гонораром? – спрашивает меня деловым тоном Саша.
– Каким гонораром? – не могу я сообразить.
– А как же, тем самым, за свадебную фотосессию со Стасиком! – напоминает мне выпускающий редактор журнала Glossy. – Я же тебе говорила, что мы солидное международное издательство!
– Точно! – вспоминаю я. – И какая же там сумма накапала? – и Саша пишет мне число на бумажной салфеточке, при взгляде на которое у меня перехватывает дыхание. С такой суммой мне не нужны никакие отступные от придурка Вайсберга-младшего: наши фото несостоявшейся свадьбы покрыли всё сполна.
Вечером в тёмной комнате меня ждёт мать: папа как всегда где-то на съёмках, а, возможно, просто с очередной актрисой, но моя мама терпит эту всю свою жизнь ради иллюзии благополучной семейной жизни.
– Поля, – тихо окликает она меня, когда я, уставшая и весёлая, вваливаюсь домой на слегка пошатывающихся ногах.
– Мама, я иду спать, – отвечаю я ей, не включая свет в нашей гостиной.
– Нет, ты не пойдёшь спать, пока мы не поговорим, – жёстко обрывает она меня. – Детство закончилось, Поля, когда ты это поймёшь? Звонил Стасик и всё мне рассказал.
– Отлично, что ты уже всё знаешь, – отрезаю я. – Значит, мне не надо ничего объяснять.
– Нет, ты ничего не понимаешь! – переходит на крик моя мамочка. – Ты даже не представляешь, сколько труда, нервов и душевных сил стоит поддерживать вот это вот всё в идеальном порядке, – обводит она своей тонкой ладонью весь наш погруженный во мрак дом.
– Я отлично представляю, мама, – тихо отвечаю я. – И, кстати, если ты не в курсе, детство у меня закончилось уже десять лет назад. Хотя, возможно, ты обо всём догадывалась, не правда ли? – озаряет меня наконец-то мысль, которую я гнала от себя все эти годы.
– Если ты не вернёшься к Стасу, то можешь не рассчитывать больше на меня, – отрезает моя мама, и тут до меня наконец-то доходит самое главное.
– Мама, я уже давно не могу рассчитывать на тебя, – выдавливаю я из себя, и чувствую, как предательские слёзы подступают к самому горлу. Я бегу наверх, в свою комнату, и слышу, как мне в спину летят сухим горохом слова Анастасии Сонис:
– Полина, вернись, мы ещё не договорили! – но я понимаю, что мне совершенно не о чем с ней разговаривать. Я беру чемодан, и скидываю туда первые попавшиеся под руку вещи: потом пришлю за оставшимися курьера, и звоню своей Маше:
– Маша, можно у тебя переночевать сегодня? И, скорее всего, и завтра, – бормочу я в трубку, и слёзы капают на экран смартфона.
– Слишком много всего случилось за последний месяц, что можно было бы выдержать одному человеку, тебе не кажется? – вопрошаю я у своей лучшей подруги, заворачиваясь в тяжёлое бабушкино одеяло на её огромном диване в гостиной.
– Поверь, Поля, жизнь – это сказка! – философски заключает Маша, и, заботливо погладив меня по щеке, выключает свет.
И я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений. Сказок не бывает, это знает каждый младенец, – вертится у меня в голове последняя назойливая мысль перед тем, как я проваливаюсь в чёрный пуховый колодец.
– Вставай, моя сладкая девочка! – слышу я такой желанный тихий голос, который шепчет мне в ухо: – Вставай, Сонниполли, – и от счастья у меня перехватывает дыхание. Я открываю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и сквозь московский октябрь пробиваются пастельным бледным узором обои на стене, и из кухни доносится голос Маши:
– Вставай, Поля, мы с тобой записаны в клинику! – и я закрываю голову одеялом, пытаясь унять своё разочарование. И чего я только ожидала? Я вспоминаю вчерашние события, и день не кажется мине таким лучезарным, но, в конце концов, пора брать ответственность за свою жизнь в собственные руки, и я, прихватив с тумбочки телефон, как есть, без укладки, макияжа и фильтров, сидя на старинном бабушкином диванчике в пижаме, записываю короткое видео для своих подписчиков, и объясняю, зачем я сейчас пойду в клинику. Пересматриваю ролик и нажимаю кнопку «опубликовать». У меня нет дорогих пиар-менеджеров, но я сама хочу решать, что делать со своей жизнью.
Я сижу в
