стройнее, музыка, звучавшая в нем, набрала невероятную силу и достигла сейчас прекрасного крещендо. А я смотрел на убогую, протянутую ко мне птичью лапку монстра, который доживал сейчас свои последние мгновения. Вместе с ним уйдет и боль тайных комнат, мерзкие двери захлопнутся навсегда, исчезнут и не потревожат меня больше. Я посмотрел в глаза умирающего чудовища: в них даже не было обвинения, только какая-то невыносимая последняя печаль, и, по-моему, я различил одну крохотную слезинку. И камень, который попал ему в голову, был одним из последних; он полетел дальше – гора высохших булыжников сделалась огромной, с башню, твердыню, вбитую в центр мира.
Пересиливая брезгливость (и что-то еще, чего я о себе не знал), я стал поднимать руку, чтобы протянуть ее навстречу хилой птичьей лапке.
– Держись, я тебя спасу! Хватайся за мою руку.
(Что-то еще, чего я о себе не знал, например страх снова шагнуть в океан боли.)
Мои слова, конечно, тонут в гуле, в вое черного ветра и грохоте падающих камней, но обреченное чудище словно услышало меня и откликнулось, с новой силой стало протягивать мне свою скрюченную длань. И я делаю усилие навстречу.
«Давай держись, еще чуть-чуть!»
Гул и свист ветра в ушах, обволакивающая меня тьма и летящие в ней камни все больше становятся непроглядной стеной между мной и увечной птичьей лапкой. С которой – я успел заметить – происходит что-то немыслимое, будто беспощадная тьма срывает с нее ошметки уродливой плоти. И вот в голову чудовища летит последний камень – я знаю это, – он попадет точно в цель, и все закончится.
«Давай, хватайся…»
«Поздно, – сообщил мне гул сквозь вой черного ветра. – Последний камень сейчас размозжит его уродливую голову. Это ты, наш мальчик, запустил камень! Вставай рядом с нами…»
– Нет, – очень тихо сказал я. Наверное, вышло как с гармошкой, говорил я не только губами. Да и свои самые лучшие трюки на байке BMX – кстати, лучшем на районе – я выполнял не только с помощью навыков, ловкости тела, рук и ног. Там, где жила невыносимая боль, там был и дом бесконечной радости. Вышло как с гармошкой, потому что меня услышали. – Я обещал…
Не знаю, как растянулось это последнее мгновение, отведенное мне на фразу, и как (а главное, зачем?!) я умудрился вспомнить байку про лучника. Модную в те годы притчу о лучшем стрелке Поднебесной империи, чье искусство попадания в цель заключалось в том, чтобы не целиться. Такое впечатление, что вся позднесоветская страна массово поднялась и двинулась в свое паломничество на Восток, оставляя полностью пересохшие духовные пустоши.
«Я целюсь не глазом, я целюсь сердцем».
«Я стреляю не рукой – стреляю сердцем».
«Я убиваю не оружием, я убиваю сердцем».
Господи, сколько же мусора было в моей голове! Но у мусора есть свойство – его можно очистить. Например, от словесной шелухи. И тогда откроется самое важное. Меня услышали.
– Я обещал никогда не позволять…
Какой-то вздох пронесся по гудящим толпам. Согнутое в три погибели жалкое чудище беззащитно смотрело на меня. А я вот увидел…
Наша первая встреча с Людой Штейнберг.
Ее портфель, летящий с дерева.
Мороженое.
Наша игра – кто отвлекающим маневром выбьет стаканчик с пломбиром из рук другого, и как она меня перехитрила.
Как мы смеялись, запершись в Маленькой Махачкале, ржали, будто сумасшедшие, и я сейчас не знаю над чем.
Какая она вернулась вдруг от бабушки, а я испугался ее взрослой красоты.
(«Не бойся!»)
Как она закатывала глаза: «Нет, ты неисправим!» – а потом всё равно смеялась.
Открытка-подарок и наш первый поцелуй, и все следующие, которые еще долго будут такими, как первый. И ее глаза, в которых порой мелькала неожиданная свирепая искра воительницы и которые умели менять свой цвет.
– …Обещал никогда не позволять солнцу чернеть, – закончил я начатую фразу.
И шагнул во мрак, навстречу птичьей лапке. А потом увидел нечто невероятное: это хилое беспомощное чудовище улыбалось мне – нежно, обнадеживающе, словно не я, а оно меня сейчас спасало. Мгновение растянулось – время по ту сторону перекрестка будто и правда существует только в вашей голове, – а когда оно закончилось, последний камень просто упал, так и не достигнув цели. И все другие камни тоже. А я держал ее за руку. Это было не чудовище, всё оказалось просто. Я уже знал, что натворил. Так вот вышло, что отрезанная, висевшая на волоске половинка моего сердца, оказывается, обладала обликом. Вполне зримым. Обликом моей подруги, моей первой и настоящей любви Люды Штейнберг. Всё вышло очень просто. Завеса падающих камней оказалась фальшивой занавеской, которую я принес с собой, и она приоткрылась. И теперь я знал, откуда взялось столько радости.
– Вот и ты, – услышал я голос Люды. – Значит, нашел, на что опереться?..
Она стояла на своей дороге из желтого кирпича и улыбалась. Я даже не успел справиться с шоком и что-то ей ответить, как пелена действительно рассеялась, правда, несколько иным способом, чем твердили Совершенные. Черно-белый мир перестал существовать. Огромная каменная гора, целая башня, осыпалась за считаные секунды, и я увидел на ее месте даже не сразу понял что.
– Ворона, – в восторге, но и с почтением, почти благоговейно, прошептала Люда.
Да, это была ворона. Точнее, наверное, Ворона. Я сморгнул. Невзирая на исполинский размер, она почему-то не выглядела пугающей и даже просто большой. Не знаю из-за чего – может быть, нервное, но я засмеялся: Ворона мне улыбалась. Это ведь невозможно, птицы не могут улыбаться! Физиологически, по устройству их голов, клювов и глаз – невозможно. Только не для этой вороны.
Я снова сморгнул и почувствовал что-то удивительное, такого со мной прежде не приключалось никогда – мне словно улыбнулся кто-то, кто был одновременно снаружи и внутри меня. Это продолжалось лишь миг, а потом всё в ткани огромного тела Вороны зашевелилось, пришло в движение, вычленяя мириады ячеек, и стало ясно, что вся она состоит из обычных Стражей, из мириад обычных маленьких ворон.
«Они все живы! Они больше не камни!» – захотел закричать я и опять не успел. Лишь счастливо рассмеялся. А потом мне опять пришлось замереть. Потому что эта вся гора ворон вдруг обрушилась столбом искрящейся воды, который тут же взметнулся вверх. И в центре этого Источника я увидел сияющее дерево из воды, уходящее ввысь, выше всех неведомых небес, все выше и выше, словно оно было радостным центром мира, всех миров, в чьи небеса оно сейчас поднималось, словно оно одно и утоляло жажду, наполняя жизнью все эти
