ей вслед. Не знаю, почему мне вдруг захотелось остановить ее. Обнять, и не отпускать, и не размыкать объятий всю предстоящую жизнь. Как будто иначе я ее потеряю. И никогда больше не увижу, как в дурной песенке. В районе желудка, под ложечкой, там, где угнездился холодок, что-то шевельнулось.
6
Еще до конца урока я почувствовал себя плохо. У меня впервые без причины, как тогда, на перекрестке, если тот считать причиной, закружилась голова и ускорилось сердцебиение. И что-то мелькнуло перед глазами – древний сад со статуями и камни, падающие с неба. Всего лишь мгновение. И приступ невыносимой тоски и одновременно печали («Я что, умираю?») от этого пульсирующего перестука сердца в ушах. Вопрос о возможной конечности бытия чуть не слетел с моего языка тоже впервые. Вероятно, я сильно побледнел, потому что услышал встревоженный голос училки: «Колесников, что с тобой? Тебе плохо?!» Я не сразу ответил. Это был урок английского, это я помню точно. Его вела А-Гэ, Агэшка, по инициалам ее имени-отчества – наша англичанка и по совместительству классная руководительница. Агэшка была фанаткой своего предмета, и на ее уроках говорили только in English, а тут она сама, видимо, с перепугу перешла на русский.
– Не знаю, – пробормотал я.
Агэшка потрогала мою голову.
– Боже мой, ты весь горишь! Я тебя снимаю с уроков. Филатов, проводишь его в медкабинет, а если потребуется, то и до дома?
Помимо безусловного англофильства, Агэшка славилась своей вежливостью и даже указания давала в форме вопроса.
– Да, – с восторгом отозвался Филя. – Конечно!
Мы начали собирать вещи, урок продолжился. Сидевшая теперь перед нами Кудря обернулась и язвительно заметила:
– Смотрю, девочки совсем сдружились?
Я всё же нашел силы для ироничного протеста:
– Мы мальчики.
– Да-да, конечно, – парировала она. – Писаете вы стоя.
Агэшка снова перешла на инглиш. Жизнь продолжалась. Чьи-то маленькие трагедии тонули в ее потоке, потому что в этот момент где-то вспыхивали новые звездочки счастья. Мы с Филей (он с видом счастливчика, прямо lucky man) затворили за собой дверь класса и ударили по рукам. Помню всё в деталях, наверное, потому, что на следующий урок английского языка к Агэшке я попаду, когда мой личный возраст бессмертия уже закончится.
* * *
Однако в медкабинете меня встретили с подозрением: ничего, кроме высокой температуры, не обнаружили, даже красного горла, все остальные показатели жизнедеятельности были в полной норме; что обидно, даже пульс успокоился.
– Ловкий ты, Колесников, – заявили мне.
От занятий всё же на всякий случай освободили и еще раз напомнили, чтобы кто-нибудь из предков явился за моей медкартой.
Только я был совсем не в норме. Филя видел это, правда, сделал свои выводы. Его вообще обозвали «конченым лоботрясом», которого ждет в лучшем случае ПТУ, а то чего и похуже, и ничего в жизни не светит. С этими добрыми напутствиями мы и отбыли. Кстати, прогноз оказался провальным – стратегическая ошибка, базирующаяся на быстро устаревающих данных, как сказал бы я сейчас: меньше чем через десять лет молодой богач, браток-бандюган Филя заявится в школу на шестисотом «мерседесе» с черным джипом охраны и подарит любимой альма-матер первый в ее истории компьютерный класс.
Многие прогнозы того времени оказались провальными. Я на этой встрече одноклассников не был и о том, как перед Филей лебезили все учителя и даже интеллигентно-романтическая А-Гэ, утверждавшие, что всегда чувствовали огромный Филин потенциал, не говоря уж про тех из рапунцелей, кто не нашел себе столь же удачной партии, сужу по рассказам Риты Старостиной. Как уже писал, с одноклассниками я встречался только раз, в ресторанчике на воде в Кузьминках, и потом мы вдвоем с непьющей Ритой (возможно, по моим тогдашним меркам «непьющей») отправились в бесконечное путешествие по московским барам и накидались в лоскуты, а ближе к рассвету в какой-то динарной на бульварах впервые за долгие годы поговорили о Люде Штейнберг.
После медпункта мы с Филей расстались. Ему надо было на Птичий рынок; оказалось, что он давно и страстно увлечен разведением аквариумных рыбок и даже делает на этом неплохой бизнес, а меня он похвалил.
– Ты крутой, лихо провел их! – заявил Филя с уважением. – Йода с сахаром заточил?
– Чего?
– Для температуры. Мне-то можешь сказать! Филя не стукач и никогда не был. А ты молодец.
– Йод с сахаром помогает?
– Конечно! Берешь кусочек сахара, на него пять капель йода. Через полчаса температура сорок! Башка, правда, кружится, но быстро проходит. Думал, ты знаешь.
– Теперь знаю.
– Кстати, твоя чокнута… Штейнберг… Классная стала. Прямо телочка-картинка.
Я вздохнул, поглядел на него.
– Не чокнутая и не телочка.
– Да я это… по-братски. Короче, крутой ты! И вы с ней классно смотритесь. Вторая самая красивая пара в школе после нас с Кудрей. – Он ухмыльнулся.
Мне с трудом удалось не вытаращиться на него как на умалишенного. Я даже немного позавидовал всякому отсутствию у Фили самокритики и какой-либо рефлексии.
– Ясно. Спасибо на добром слове. – Вроде как прозвучало без насмешки.
Скажем так: если оставить в покое нас с Людой (хотя себя я считал слегка мелковатым, а ее – да что там! – самой красивой девочкой на свете), то Кудря, безусловно, попадала под каноническое определение красотки (пустышка и злюка – ее дело), но долговязого, с несколько лошадиным лицом Филю даже родная мама могла считать сколь угодно прекрасным, только не красавчиком.
– Ладно, Филя, привет золотым рыбкам и подводному миру. Не называй Люду чокнутой. Никогда больше.
– Да я это…
– И прекратите за нами шпионить.
– Так мне это отродясь не надо было. Это всё…
– Обучу тебя трюкам, – остановил я его попытку наябедничать на стаю рапунцелей. – Обещаю. Через два, максимум три дня.
Филя посмотрел на меня с изумлением.
– Правда? По-братски?! – Он расцвел в счастливой улыбке.
Я вздохнул:
– Обучу. А то станешь юным комсомольцем-инвалидом.
Так я решил отпраздновать нашу предстоящую победу над Леопольдом Григоровым – сделать доброе дело своему давнишнему то ли врагу-оппоненту, то ли невольному приятелю. Но даже этому скромному прогнозу не суждено было сбыться.
* * *
Уже на подходе к дому у меня снова бешено заколотилось сердце. В глазах потемнело, и всё поплыло. А потом наш подъезд открылся, и я увидел здесь, посреди бела дня это чудовище, побиваемое камнями, и оно простерло ко мне свои корявые лапы с согнутыми, какими-то птичьими пальцами. Мне даже пришлось схватиться за дерево, чтобы не упасть. Простирало жалобно, словно умоляло его защитить. Я очень часто задышал. Дверь подъезда распахнулась шире, и из него вышла какая-то тетка. Никакого жалобного
