тобой. О том, какими нам быть и какими мы можем стать. Поэтому я никогда не забуду клятву, данную сейчас здесь, на границе, и буду всегда помнить об обещании».
Она улыбнулась, словно услышала меня. Вышло несколько многословно и торжественно, но по мне – в самый раз.
«А еще я обещаю никогда не разлюблять тебя (не знаю, есть ли такое слово!)», – добавил я про себя совсем тихо и отвернулся, будто она и вправду могла услышать меня.
«Не волнуйся, всё помню про темные кошмарные комнаты, но и про двери – счастливые сияющие возможности, которые всегда открыты, вот прямо перед носом, если только не спутать их с ошибкой и не бояться».
Я посмотрел на нее пристально. У меня была лучшая девчонка на свете, не знаю, за какие заслуги мне так повезло. Интересно, она тоже видит, как тени впереди между деревьями сгущаются и как тот самый ищущий взгляд наконец пробудился и становится всё более алчным и всё более насмешливым? «Ты как-то сказала, что любовь не требует храбрости, и я удивился. Не думал так об этом. А ты сказала, что она – и есть храбрость. Н знаю, почему вспомнил».
– Хорошо, что пообещал, – сказала Люда. Посмотрела на меня ласково, потом прыснула. И весело добавила: – Не волнуйся, я не подслушиваю твои мысли. И ты не говорил вслух.
Не стоило больше тянуть время. Я крепко сжал ее руку, и мы двинулись к лесу вслед за Стражами и вслед за ветром.
* * *
Клятву я нарушу уже совсем скоро, вся моя жизнь окажется нарушением клятвы. Но не в тот день.
3
Мы стояли на перекрестке и дрожали, как два щенка-молокососа. Мама называла таких цуциками. Почему-то Люда смотрела на меня в ужасе. Потом тряхнула головой и выдохнула. Не знаю, что произошло, но я был насквозь промокшим, да и она сама тоже.
– Мы что, купались?
– Ты… – После мгновения нерешительности она дотронулась до меня, как-то странно, словно боязливо, рука совсем холодная. – Ладно, мы это сделали. Осталось закончить. Давай.
– Что произошло? – Я ничего не понимал. Только, похоже, мы снова были с нашей стороны. Вон бегун появился, и листопад… Картинка поплыла, и тут же накатило ощущение тошноты, даже пришлось машинально поднести руку ко рту. – Мы… вернулись?
– Совсем ничего не помнишь?
– Нет.
– Ладно, это нормально. Вспомнишь. А сейчас нужно закончить.
– Люда…
– Мы справились! Но это еще не всё. Давай, поднимай скорее, восход ждать не будет.
Оказывается, в руках у меня был медицинский шприц, наполненный какой-то прозрачной жидкостью, которая только что отдала яркую неоновую искру. Я сглотнул, уставился с недоумением на свою подругу. Это даже не было похоже на пробуждение от очень глубокого сна, от наркоза, не знаю, на что это было похоже. Я тогда еще не напивался ни разу до беспамятства, но и эта аналогия бы хромала. Однако обрывки каких-то пугающих образов или снов застряли в моей голове. Впрочем, назначение шприцов я все-таки вспомнил, только… У меня словно вычеркнули из памяти некоторую часть моей жизни. Накатившая снова тошнота сделалась гораздо острее.
– Люда, там было что-то страшное, – чуть слышно прошептал я. – В темноте… И… По-моему, с неба падали камни.
Она быстро взглянула на меня с каким-то болезненным сопереживанием, и я почувствовал это сильнее: неожиданную, хоть и мимолетную отстраненность, даже тоскливый холод, заполнивший пространство прежней близости между нами. Словно что-то кончилось, и теперь, чтобы хоть что-нибудь восстановить, потребуется приложить огромные усилия. Вот почему, спустя буквально полчаса, ну чуть больше, как мы только окажемся снова в Маленькой Махачкале, и Люда скажет: «Ты не думай, мы в этом мире не так одиноки. (Перекресток врет?) Поэтому люди и находят друг дружку».
Сейчас же она нетерпеливо подняла руку, останавливая меня.
– Солнце вот-вот оторвется от горизонта! Нам надо доделать нашу работу. Давай вместе. – Повернулась к востоку, подняла свою склянку, чуть потрясла ее, будто хвалясь содержимым перед восходящим солнцем.
Всё еще в прострации, я поступил так же, повторив за ней. И увидел, как молодые солнечные лучи весело заиграли с содержимым моего шприца, и холодная печаль на миг отступила, а потом в прозрачной переливающейся жидкости будто завихрились пока еще еле заметные розовые струйки. Они насыщались цветом, постепенно темнея и увеличиваясь в объеме. Пока не заполнили всю емкость плотной жидкостью густого красного цвета. Я как завороженный смотрел на эту метаморфозу и вдруг в глубине, будто глядишь в подзорную трубу, заметил еще кое-что: темную каплю, черно-белый мир, в котором растаял отсвет дороги из желтого кирпича, но в его завихрении мелькнула какая-то уродливая фигура. Монстр, прячущий морду за птичьими лапами, потому что его побивали сейчас камнями.
Я вспомнил: первый камень упал с неба, когда мы только вошли в лес, и Люду это очень напугало. Чьи-то невидимые пальцы еще немного раздвинули тень, накинутую на воспоминания в моей голове. Вгляделся повнимательней: те самые сгустки теней между деревьями – они скрывали незримое присутствие, бесчисленные и безмолвные толпы, чем-то соединенные поверх голов, лишь легкий вибрирующий звук выдавал их, и они радовались этой картине гибнущего монстра. И я вместе с ними. Беспощадно-прекрасное черное солнце поднималось над этим местом.
(«Ты помнишь, где оказался в первый раз?»)
Да, чудовище меня обманывало, и от зрелища его праведного наказания я испытывал злорадство и смеялся (так его!), только почему-то вместо радости мое сердце иссушала невыносимая депрессия. А потом что-то произошло, случилось. Я не помню как, но завеса падающих камней оказалась фальшивой лоскутной занавеской, и она приоткрылась. Не знаю, куда подевалось чудовище, и куда подевалась депрессия, и откуда взялось столько радости. Я куда-то шагнул, сквозь тени черно-белого мира, и, по-моему, мне кто-то улыбнулся. Кто-то, кто был одновременно снаружи и внутри меня. А потом улыбка растаяла. Это всё продолжалось мгновение, но черно-белый мир перестал существовать. Я увидел столб искрящейся воды, то единственное место в мире, где печали нет совсем. И чуть не умер от радости, потому что почти понял, что это такое, и тут же забыл. Не хватило крохотного шага, чтобы зафиксировать понимание, и оно уже ускользнуло. Этот источник чистой воды, родник, водопад, струящийся вверх… Кое-что я все-таки успел понять: единственную тень, которая могла упасть на это место (почему-то я решил, что это именно Источник), отбрасывал я сам. А потом… Мы очутились здесь, и больше ничего я вспомнить не мог. Но почему же тогда мне настолько скверно?
– Дурная кровь, – проговорила Люда. И будто облегченно выдохнула. – Всё, мы ее приготовили!
