Читаем без скачивания Антипиранья - Петр Заспа

– Мне бы твою уверенность. Впрочем, безапелляционность всегда была признаком глупости. Назад тебя вернула все та же гипербола. Если ты даже уничтожил генератор, то гипербола не затухла мгновенно. Она как брошенный в воду камень. Он уже может покоиться на дне, а волны все еще разбегаются по сторонам, нарушая спокойствие глади. И вот теперь перед тобой встает новая дилемма: где окажешься ты, когда гипербола окончательно затухнет? Об этом ты не думал? Что-то решительность исчезла с твоего лица.

– Так! Стоп! – Денис поднял руки, останавливая волну профессорского сарказма. – Вы хотите сказать, что я могу опять туда вернуться? И все это повторится снова и снова? Сколько колебаний может еще совершить гипербола?

– Не знаю. Может, она уже затухла или же ее хватит еще на пару периодов. Не знаю.

Денис застонал и схватился за виски. Головная боль всегда начинала зарождаться отсюда.

– Профессор! Иван Степанович! Вы должны это прекратить! Иначе, клянусь, я вас прикончу. Я хочу жить нормальной жизнью, а не брыкаться по прихоти вашей гиперболы.

– Поздно.

Не сдержавшись, Денис вскочил и навис над профессором:

– Что поздно?! Вы же что-то говорили насчет какого-то скафандра, защищающего от временных колебаний? Я отсиделся бы в нем, пока гипербола не затухнет окончательно.

– Ты не понимаешь. Все кончено.

– Как кончено? А я? Я еще живой, а значит, все только начинается!

– Сядь и выслушай! – Иван Степанович вмиг осунулся, из полного сарказма старика превратился в серую мумию. – Я здесь уже никто. Они подняли меня на смех! Эта бездарность плевала мне в спину.

– Подождите-подождите! Я еще не понял, о ком вы, но уверен, что все не так плохо. Выход всегда есть, и уж кому, как не вам, его искать! Я читал, что по этому поводу говорил Конфуций: «Если тебе плюют в спину, значит, ты идешь впереди!» А Конфуций жизнь знал.

– Что?

– Говорю, таков закон жизни, что все будет хорошо!

– Что ты знаешь о жизни, мальчишка? Этой жизнью правят страх, зависть и ненависть. Серость всегда будет душить гениальность. А он был гений!

– Он – это кто?

– Великий гений, которому я недостоин даже сметать пыль с ботинок.

– А-а… я уж подумал, что это вы так скромно о себе. А этот гений может мне помочь?

Внезапно Иван Степанович ушел в себя и умолк. Глаза его закатились, и он, беззвучно шевеля губами, принялся спорить с невидимым собеседником. Этот спор вернул на его щеки нездоровый румянец, и, казалось, он сейчас, брызгая вокруг слюной, сорвется на крик. Денис встал, обошел кресло и выглянул в окно.

Профессор никак на него не реагировал, и тогда он захотел подойти и хорошенько его встряхнуть, но Иван Степанович неожиданно произнес, ни к кому не обращаясь:

– Я его убил. Но убить гения невозможно. Его невозможно пережить, невозможно обокрасть или предать забвению. Потому что он гений. А они все бессмертны.

– Так, профессор, давайте все сначала. Мы ушли куда-то в темные дебри. Почему вы не можете мне помочь?

– Потому что меня отстранили от этой работы. Да и саму работу закрыли как ошибочную и оказавшуюся досадным казусом. Из почтения к моим сединам мне предложили на выбор несколько тем и хорошее финансирование. Но дело всей моей жизни я предать не могу. Да, и еще… можешь не прятаться. Теперь тебя никто не ищет.

– Понимаю. Это радует. А вы, значит, всю жизнь мечтали досадить мне своей гиперболой.

– Целью моей жизни было довести до конца его дело! Но вокруг все зашорены лишь несколькими догмами и непонятно по каким признакам выбранными физическими законами. А знания разделять нельзя. Это взаимосвязанный клубок, разобравшись в узлах которого можно постичь суть мироздания. Не бывает глупой мудрости! Потому что она мудрость! И поверь мне, алхимия таит не меньше знаний, чем химия. А демонология – такая же наука, как и генетика. Впрочем, еще недавно серость высмеивала и ее. Чтобы постичь тайны времени, общепризнанных законов мало. Он это понял и смотрел гораздо шире. Мне приходилось подстраиваться под правила игры, навязанные серостью, заказывать ненужное громоздкое оборудование, чтобы скрыть истинный смысл происходящего. Ты лежал среди груды бутафории, и никто не догадывался, что все это для того, чтобы скрыть знаки и руны, находящиеся вокруг тебя. Да-да, именно руны! Связь магии и так любимых всеми законов физики. Только в таком симбиозе может родиться что-то великое. Только в целостности заключена сила. Все думали, что во время эксперимента ты находился в электромагнитном поле, на самом же деле у тебя под подушкой лежала всемогущая руна дороги Райдо, освященная по всем магическим законам! Генератор был не где-то в недрах под городом. Им являлась сама часовня, совместившая в себе такие кажущиеся чуждыми законы несовместимых научных течений.

– Часовня? Понятно. Что было дальше, догадаться нетрудно. Наступил момент, когда вам пришлось во всем признаться и вас подняли на смех.

– Да.

– Но ведь действие гиперболы налицо.

– Ты сбежал, а слова в этом мире ничего не значат. Да и будь все свидетелями твоего исчезновения, никто не поверил бы в это. Решили бы, что это всего лишь хитрый фокус от профессора Иванова. Пойми, в мире скептиков никто не верит собственным глазам. Даже появись перед ними привидение, у него тут же спросят, а по какому закону физики оно здесь появилось. Докажет – признают. Нет? Проваливай! И нечего здесь выть и греметь цепями. Гипербола не вписывалась в общепризнанные законы материализма, а расширить эти законы способен был только гений!

– А где этот ваш гений?

– Я его убил.

– Что, по-настоящему? Не по-вашему, не по-научному? Может, вы развенчали его теорию и этим убили? Нет? Да… А на вид вроде мирный дедушка.

– Уходи. Здесь тебе никто не поможет. Ты обещал меня убить. Что ж, сделай одолжение. Перед тобой пустой, трухлявый и разочаровавшийся в жизни старый пень. Тебе не составит труда сломать мне шею. За это я буду тебе только благодарен. И не думай, что все напасти мира свалились разом на твою голову. Что бы с тобой ни произошло, где бы тебя ни оставила гипербола, ты не познаешь того опустошения, какое познал я. А счастливая и интересная жизнь есть везде. Даже там, где ты побывал. Между словами «жизнь полна» и «жизнь пуста» зияет огромная пропасть. И называется эта пропасть – проклятье. Я испил эту чашу до дна. А теперь уходи. Я хочу поговорить с ним.

Оставшись один, Иван Степанович закрыл глаза. Его губы шевелились, то злобно вытягивались в две нити, то искривлялись в недовольной ухмылке. Сейчас он был далеко от Сколково, недосягаем для пространства и времени. Он был рядом с гением. Они сидели под белыми цветами раскинувшей крону акации и ожесточенно спорили. Постепенно ярость спора сошла на нет, и они замолчали.

Иван Степанович не мог поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, и тогда севшим голосом он спросил:

– Так я пойду, учитель?

– Иди. Для тебя уже наступил час истины.

Для каждого в жизни наступает час истины. Рано или поздно, но наступает. И тогда один обманывает самого себя и яростно твердит: «Я все делал правильно! Я чист почти как Господь. И не поколебать меня в моем упрямстве. С этой ложью я кану в вечность».

Ко второму приходит озарение, что все его идеи не больше чем мыльный пузырь и жизнь выброшена коту под хвост. Украл, а не разбогател. Предал, а счастлив на чужих костях не стал. Все книги мудрые перечитал, а ума не набрался. И тайну великую узнал, а раскрыть ее не смог. И тогда в душе наступает пустота. Не та невесомая, а свинцовая, которую не удержать на плечах, не сбросить с горба, нажитого от скопившихся в нем пороков. И вслед за этой пустотой приходит, как избавление, единственное желание – удавиться.

Иван Степанович встал, тяжелой шаркающей походкой прошел на кухню и снял с полки ящик с медикаментами. Он долго рылся в ампулах, нашел нужную, удовлетворенно кивнул и улыбнулся. Раздавив ее в стакане с водой, посмотрел на свет, взболтал маслянистую жидкость и выудил пальцем осколок стекла. Он принял решение, и теперь его руки не дрожали. Теперь они были тверды, как тогда в подвале. Выпив залпом содержимое стакана, он вернулся в комнату и рухнул в кресло.

Яд на слабый старческий организм начал действовать быстро, и Иван Степанович увидел, как в глазах раздвоилась лампа торшера. Он понял, что должен торопиться. Раскрыв рабочую тетрадь в конце исписанной формулами страницы, как итог работы всей своей жизни, он написал: «Я хотел победить гения, но даже не смог ему проиграть». По привычке он подписался Ивановым. Но затем перечеркнул и четким каллиграфическим почерком вывел новую подпись: «Йонатан Вортсман». Затем он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и приготовился ждать избавления.

Эпилог

Поезд снова мчал его в родной Питер, в перестуке колес оставляя на рельсах километры пути. Рядом беззаботная компания парней и девчонок играла в карты на поцелуи.