с Эрвином съели в кафе столько говядины Веллингтон[1], что страшно даже подумать. Но в том заведении ее готовили просто восхитительно, ну или Эрвин не успел попробовать это блюдо в исполнении настоящих мастеров своего дела. Впрочем, пустяки. Мясо было вкусное, кола сладкой и несколько глотков коньяка, разлитого из-под полы, - Эрвин захватил с собой серебряную фляжку, - запоминающимися. Остальное неважно. Другое дело – принципы. Поэтому Эрвин взялся за ужин, хотя и не был голоден, и ел ровно двадцать минут, систематически двигая челюстью и тщательно пережевывая все, что попадало ему в рот. Отварные яйца, отварную курятину, говядину, запечённую на углях, какой-то странный салат, весь смысл которого сводился к свежим овощам и оливковому маслу, ну и хлеб, разумеется, хоть это и не было здесь принято. Англия не Гардарика и Хогвартс не база наемников, так что здесь хлеб ели только в составе сэндвичей, но не более того. А потом пришел Уизли, постоял за его спиной, ожидая пока минутная стрелка на часах достигнет нужной отметки, и, повеселев, повел их «на ковер» к директору. Но, слава богу, молчал, оставив упреки, жалобы и комментарии при себе.
Зато Дамблдор не молчал. Он порицал и укорял, критиковал и упрекал, многословно разъясняя подросткам, в чем именно неправ Поттер, и отчего поступок Бойда – это отнюдь не помощь другу, как это может кому-нибудь показаться, а незрелое решение, могущее иметь тяжкие последствия, прежде всего, для самого Мальчика-Который-Выжил. Ведь он, Дамблдор, оказывается, прежде всего, печется о благе мистера Поттера, но сегодняшний их поступок принес ему только чувство печали и стыда. Он, видите ли, испытывает печаль за обуявшую Гарри Поттера гордыню, и стыд за то, что с подачи Эрвина Бойда Гарри оттолкнул от себя тех, кого должен был бы увлечь за собой в борьбе за Общее Благо. В общем, журчал и журчал, выматывая нервы, но чего добивался, понять было сложно. Молоко-то уже убежало, так чего теперь-то пенять и нравоучать? Поттер надел кольцо наследника и теперь знает, сколько и чего ему принадлежит. Даже Дамблдор не в курсе того, что Карлус Поттер назначил наследником не Джеймса, а Гарри. И о том, что мама Гарри, Лилиан Поттер, похоже, не маглокровка, как принято думать, а чистокровная волшебница, не знает тоже.
«Или знает? – задумался Эрвин. – Но, если знал раньше и знает сейчас, отчего скрывал это от мальчика? Или все дело в том, что национальный герой по определению не может быть чистокровным аристократом?»
Скорее всего, так все и обстояло, но настоящая проблема, по-видимому, была не в том, что кому-нибудь, вроде Гермионы Грейнджер, будет легче дружить с таким Гарри Поттером, - бедным, несчастным полукровкой, выросшим в доме ужасных маглов, - а в том, что ребята из чистокровных семей и не подумают с ним водиться, а значит ничего путного ему не объяснят и ничему важному не научат. Неразвитый, стеснительный, не разбирающийся в том, что в их мире хорошо, а что плохо, такой Поттер легко поддастся манипуляциям и будет делать все, что ему скажут или на что намекнут люди, которым он верит. А верить он должен был по определению Великому Светлому Волшебнику Альбусу Дамблдору. И надо признать, все так бы и случилось, если бы не Эрвин со своими взрослыми мозгами, презрением к Общему Благу – свои бы интересы соблюсти, - и способностью взять на себя заботу о ком-нибудь вроде несчастного Поттера.
Они стояли на ковре в кабинете директора почти сорок минут и, молча, слушали нежные филиппики директора и его же обернутые в бархат инвективы. В кабинете, кроме них троих, присутствовали так же профессор Макганагал и профессор Снейп. Декан Гриффиндора молчала, но, судя по ее нахмуренному лицу и расстроенному взгляду, словами директора она была недовольна. А вот декан Слизерина, урок которого они с Поттером благополучно прогуляли, развлекался во всю, причем Бойд его, судя по всему, совершенно не интересовал, а вот по отношению к Гарри из уст профессора Снейпа звучали слова и замечания, за которые можно и убить. Он очевидным образом ненавидел ребенка, которого видел сегодня едва ли не в первый раз в жизни. Однако дело, как вскоре начал догадываться Эрвин, было не в самом Гарри Поттере, а в его покойном отце - Джеймсе. Послушав откровенно злобные замечания Снейпа и его несправедливые нападки, Эрвин пришел к выводу, что этот мужчина с длинными сальными волосами и большим носом, - но не орлиным, а вороньим, - был знаком с отцом Гарри. Возможно, даже учился в одно с ним время и сильно при этом враждовал.
«Какой мелочный и злобный ублюдок!» – в удивлении думал Эрвин, ожидая, что директор вмешается и заткнет выступающего не по делу Северуса Снейпа, но этого не случилось.
Дамблдор не вмешивался, позволяя декану Слизерина беспрепятственно оскорблять Поттера. Поттер страдал, но при директоре боялся открыть рот. Эрвин тоже решил не выступать, но разозлился не на шутку, и, как следствие, воздух в кабинете Дамблдора начал потихоньку вымерзать. Его склонность к стихии Льда претерпела в этом мире значительные изменения. Лед перестал вымораживать его эмоции, но зато эмоции стали влиять на излучаемый Бойдом холод. Сейчас он гневался, и вскоре в воздухе появились первые снежинки, на стеклах окон возник тонкий ледяной узор, а на всех поверхностях появилась изморозь. Это, разумеется, было лишним, но Эрвин ничего не мог с этим поделать. Ему надо было заново учиться держать эмоции в узде, однако он находился в этом мире слишком мало времени, чтобы вполне овладеть искусством контроля над своими чувствами. И теперь все присутствующие смотрели на него в немом изумлении. Не дураки, быстро сообразили, от кого веет стужей.
- Прошу прощения, директор, - вежливо извинился Эрвин. – К сожалению, я не могу контролировать этот процесс. Слова профессора Снейпа меня сильно расстроили, и вот результат. Надеюсь, что со временем я научусь держать свои чувства при себе. Я над этим работаю.
Больше он ничего не сказал, но все, похоже, всё поняли, и, ожившая Макганагал быстренько увела «своих уставших мальчиков» в гостиную Гриффиндора. А с утра снова начались будни.
***
Больше их никто не тревожил. На факультете все было относительно спокойно, в школе по-разному, но, в целом, ничего экстраординарного не происходило. Занятия шли своим чередом, распорядок дня оставался неизменным. Утром Эрвин просыпался, что называется,
