хотя со стороны и казался сдержанным и спокойным. Панъён, наблюдавший такое не впервой, снова забеспокоился: – Почему ты такой угрюмый? Все ведь происходит как ты и хотел.
– Так и есть. Прежний ван до сих пор верит, будто ты на его стороне. Все идет как и задумывалось, – поддержал его Ван Юсо, и тогда Сон Ин холодно усмехнулся.
Сердце Панъёна заколотилось сильнее. Он осторожно переиначил слова шурина:
– Все, конечно, затянулось из-за всплывших писем… После этого прежний ван тоже стал действовать активнее и противостояние стало утомительным. Но время на нашей стороне. Ты ведь сам сказал: как только император скончается…
– А так ли нам нужно ждать? – вмешался Хань Шэнь, самый старший из них. Он был известным изменником, поднявшим восстание под предлогом мести Им Ёну, военачальнику времен правления вана Вонджона, и сдавшим монголам пятьдесят четыре крепости у северных границ Корё, в том числе Согён и шесть крепостей к северу от перевала Чабирён[104]. Он долгое время служил военачальником в уезде Дуннин, который монголы основали на полученных с его помощью землях, а когда тот был упразднен, получил новый титул и остался при власти. С прежним ваном он давно был не в ладах. Решение, которое он предложил, было простым и ясным. – Если не станет прежнего вана, придется нелегко.
– Это обернется катастрофой, – посинел Сон Панъён.
– Прежнему вану уделяется много внимания при дворе каана. Если императрица с сановниками позаботятся о том, чтобы он лишился власти, можно будет подослать к нему убийц, и тогда он истечет кровью и даже кости его не соберут. Достаточно лишь превратить его в монаха: члена императорской семьи монголы ни за что не убьют и не позволят того своим подданным, если только дело не станет за изменой Короне.
– Хорошо, можно и убить. – От этого холодного, точно лед, голоса сердце Панъёна замерло. Широко распахнув глаза, тот обернулся к брату, но Сон Ин безучастно смотрел в пространство.
– Ты! Ты и это спланировал?
Ван Юсо с Хань Шэнем и остальными тоже, выпучив глаза, обменялись взглядами. Все были удивлены не меньше, чем Панъён.
– Но не раньше, чем он поплатится за содеянное, – сказав лишь это, Сон Ин ушел и оставил своих людей, жаждавших подробностей, в неопределенности. Те, нахмурившись и наклонив головы, смотрели ему в спину.
– Что это с ним? – раздраженно спросил Хань Хэнь.
– Точно. Он кажется бездушным, отчасти лишившимся рассудка. Даже не стремится низвергнуть прежнего вана… Я возьму все в свои руки, – пожав плечами, недовольно посмотрел в ту сторону, где исчез Сон Ин, Ван Юсо. Остальные запричитали вслед за ним. Лишь Сон Панъён молчал, с сожалением выкручивая пальцы. Сон Ин, прежде всегда находившийся в центре событий как главный стратег, стал понемногу меняться. Понемногу он становился безразличен ко всему, и связь их начала ослабевать. Ван Юсо и Хань Шэнь втайне радовались его несостоятельности: надеялись сделаться фигурами позначительнее, но Сон Панъён думал об ином. Если раньше Сон Ин желал захватить и удержать в руках всю власть над Корё и даже вана бросить себе в ноги, теперь его, похоже, интересовала лишь кончина прежнего вана.
Несчастье, несчастье-то какое! Панъён вздрогнул. Все были так заняты попытками усадить Сохын-ху на трон и планированием дальнейших событий, что не замечали, как в сердце Сон Ина разрастается безумие.
«Знаю только я. Лишь мне известно, что он теряет рассудок!» – съежился Панъён, хотя его и грели теплые одежды.
Сон Ин даже ходил пошатываясь, словно безумный, но совсем не замечал колючих взглядов своих приспешников.
«Алчные людишки! Конечно, вейте веревки из старика, я ведь уже показал вам как!» – насмехался над ними Сон Ин. Он был идейным вдохновителем и фактическим предводителем этой алчной кучки – тем, кто разжигал и подпитывал их жажду к власти, высмеивал их беспрепятственно. И конечно, совсем не чувствовал своей вины. Теперь, когда появилась возможность избавиться от прежнего вана и стать самым могущественным человеком во всем Корё, он мог бы броситься к цели с еще большим энтузиазмом. Но в чем тогда дело? Незначительность. Скука. Никто не мог разделить с Сон Ином удовольствие плести заговоры и обводить людей вокруг пальцев. Сон Панъён и остальные по-прежнему смотрели на него с восхищением, но не «разделяли». Со временем он становился все более одиноким. Не с кем ему было разделить все это. Последним, чего он желал, было заставить человека, который вверг его в отчаянное одиночество, испытать то же самое: разделить все – от хитростей и подлостей до безумства. Единственное, что ему осталось, так это заставить человека, который вверг его в отчаянное одиночество, испытать то же самое.
– О Небо! – послышался громкий смех. Сон Ин замер. Звук доносился из павильона принцессы Будашир и разносился по окрестностям с сухим зимним воздухом.
«Похоже, Сохын-ху ей изрядно по душе», – подумал он, проверив, кто же так смеется, и ушел.
Принцесса, коротавшая время с Сохын-ху, была беспечна. Ее свекор, ван Корё, был совсем рядом, но она не обращала на него никакого внимания. Хотя это могло показаться вполне естественным: старый правитель часто зван Ван Чона и отправлял его к Будашир. Все вокруг, даже ее собственный супруг, с которым она давно не бывала вместе, прекрасно понимали, к кому тянется ее сердце, – по ней все было видно. Но муж, конечно, не собирался отпускать ее так просто. Не из любви, но ради сохранения своего статуса. Таким же был и Ван Чон, что прямо сейчас шептал ей нежные слова. Дело было не в любви, а в троне. Как женщина принцесса, покачивавшая бедрами и хихикавшая средь мужчин, хладнокровно добивавшихся власти, была несчастна.
– Несчастна? Мне, Сон Ину, стало ее жаль? – не мог не рассмеяться сам над собой Сон Ин. Посочувствовал! Ему это совсем не под стать. Разве женщины не более чем инструмент для достижения целей? Даже та единственная женщина, которую он когда-то потерял. Быть может, это странное чувство, совсем не характерное для него, возникло из-за ясных глаз женщины, которую он видел совсем недавно. В тех плескались лишь холод и глубокая печаль.
– Во всем доверюсь вам, убусынджи, – сказала она. Ее глаза были слишком чисты для женщины, которая предает родного брата ради супруга, который ее оставил. Ван Тан. Сон Ин задержался в Кэгёне ради того, чтобы отыскать ее из-за письма, которое передал ему Сохын-ху Ван Чон, игрушка в его руках. В том письме сообщались удивительные вести, которые дошли до него от сестрицы: оказалось, их брату Ван Лину удалось выжить. Тан просила Ван Чона немедленно сообщить ей, если тот придет навестить его: она должна передать ему кое-что важное. Увидев письмо, Сон Ин почувствовал покалывание по всему телу, словно луч света проник ему прямо в голову. Он немедленно прибыл в Кэгён. Ван Лин жив, тот самый Ван Лин, которого прежний ван убил в Пённандо! Это доставило Сон Ину странную радость. Нечто сокровенное, что Тан хотела поведать выжившему и бродившему где-то по свету брату, наверняка станет оружием против прежнего вана и затронет его глубокие раны. Сон Ин не представлял, что ей известно, но интуиция явно подсказывала ему: случилось несчастье. И повинен в этом несчастье лишь прежний ван. Но так легко об этом взбудораженному Сон Ину Тан рассказывать не стала.
– Мне прекрасно известно, что вы задумали посеять раздор меж двумя государями. Я слышала и о тайном письме на уйгурском, и о деле с государевой печатью. – Разговор она вела куда прямолинейнее, чем ожидалось.
Сон Ин раздосадованно покачал головой:
– Предполагать такое, конечно, небезосновательно, ваше величество, но это лишь недопонимание.
– Недопонимание? Вам известно, что меня заключили под стражу, когда дело раскрылось, но смеете называть это недопонимаем? Притом что увозите его величество в Тэдо, подстрекаете моего брата и мучите прежнего вана?
– Я не стану отрицать, что вожусь с теми, кто строит эти козни. Однако я притворяюсь верным их замыслам лишь ради того, чтобы разузнать, как они хотят навредить его величеству прежнему вану, и предотвратить это. Ему это прекрасно известно – он сам отдал мне этот приказ.
Сон Ин озаботился тем, что подобное
