Читаем без скачивания Рубикон - Наталья Султан-Гирей

Октавиан осадил лошадку и, вскинув руку в воинском привете, напомнил детям Италии, квиритам, латинянам, самнитам, этрускам, вольскам, пиценам, калабрам и цизальпинцам, о великих целях их борьбы. Вставил несколько этрусских слов и самнитских пословиц, выразил уверенность в непобедимости своих легионов и кончил речь славословием в честь их общей матери Италии и их отца Дивного Юлия.

Марк Антоний, увлекаемый злыми советниками, мешает сыну Цезаря исполнить волю покойного и одарить своих боевых друзей наделами земли.

О Вечном Городе и римском плебсе не было сказано ни слова. Квириты разочарованно переглянулись. Зато италики, девять десятых солдат, восторженно грянули:

— Да здравствует!

Октавиан отъехал к холму, спрыгнул с седла и привязал лошадку к древку с золотым орлом.

Маленький, светловолосый, весь в красном, он казался издали вздымающимся язычком пламени. Агриппа обернулся и, забыв все, долго смотрел на холм. Гирсий положил руку на его плечо:

— Они идут!

Зыбящейся темной линией двигались легионы противника. Выхватив меч, молодой полководец ринулся вперед. За ним покатились волной этрусские новобранцы. Гладиаторы, наемники Антония, легко отбросили их.

Перед Агриппой выросла массивная фигура телохранителя Фульвии. Молодой пицен был не из мелких, но перед лавинной мощью белокурого варвара выглядел тощим юнцом. Германец обезоружил его. С разрубленным шлемом, с окровавленным лицом, вооруженный одним дротиком, Агриппа все еще защищался. Вдруг, привстав на цыпочки, метнул в сторону свое единственное оружие и с распростертыми руками кинулся на врага. Германец опешил. Агриппа быстро схватил его в объятия и с силой сжал. Перепачканный, с вздувшимися на лбу венами, он сжимал дородного врага все крепче и крепче. Гладиатор, выронив меч, уперся ногами в землю. Он силился разорвать железное кольцо мускулов. Но Агриппа не размыкал объятий.

Налившиеся кровью, растерянно–гневные голубые глаза варвара выкатились. Сузившиеся, пожелтевшие зрачки Агриппы блеснули. Изнемогая, сжал руки туже. В глазах стало черно, в ушах шумело, и юноша не расслышал резкий мгновенный хруст.

Разом обмякнув, телохранитель Фульвии повис на его руках. На губах выступила красная пена. Германец хрипел, отплевываясь темными сгустками запекшейся крови. Агриппа разжал объятия. У его ног лежал с переломанным хребтом белокурый гигант.

Из горла Агриппы вырвался протяжный торжествующий вой. Два столетия, со дня Кавдинской битвы, где цвет римских легионов пал под мечами горных племен, Италия не слыхала этого жуткого победного клича. Он был запрещен, забыт. Но италийский бык растоптал облезлую волчицу.[39] Заслышав древний Кавдинский клич, италики в легионах Антония ринулись на центурии своих же однополчан–квиритов.

Оставшиеся в живых спешили к реке. Антоний спасался вплавь, но император запретил преследовать разбитых наголову. Он не хочет напрасно лить кровь римских воинов, будь то квириты или италики...

Агриппа очнулся. Он стоял над грудой искрошенных тел и все еще размахивал мечом. Глубоко вздохнув, помчался к своим.

В пыли и крови, в лохмотьях, с всклокоченными вихрами, мокрый от струящегося пота, он перепрыгивал через трупы, с разбега перелетал через остатки укреплений. Примчавшись, схватил Октавиана на руки. Пачкая кровью, осыпал поцелуями, поднимал в воздух, снова прижимал к себе.

— Сильвий, давай щит! — Он бросил Бамбино Дивино на щит и поднял высоко–высоко над головой. — Аве Цезарь император!

Октавиан соскочил со щита и, отбежав, засмеялся:

— Посмотри на себя! Ты же полуголый!

Агриппа махнул рукой и бросился обнимать Сильвия.

— Ты сберег славу Италии! Спасибо, трибун!

— Центурион, — поправил старый служака.

— Император благодарит тебя, легат! — крикнул Агриппа. — Кукла, он стоит этого!

Октавиан покорно и высокомерно наклонил золотую головку.

Пылали жертвенные и погребальные костры. Тит Статилий принял командование над легионом Мессалы. Никто не знал судьбы благородного Валерия. Его не нашли ни среди мертвых, ни среди живых. Труп же его друга Целия лежал в стороне от места боя, пронзенный стрелой в спину. Его погребли вместе с убитыми воинами Антония.

Император послал за Авлом Гирсием, чтобы полководец, старейший летами, принес благодарственную жертву Марсу Мстителю.

Стоявший на часах у палатки своего командира старик Габиний передал, что Гирсий немного нездоров и, не желая рисковать своими старческими силами, просит разрешения отдохнуть.

— Тогда ты, старейший из легионеров, заколи ягненка, — распорядился Октавиан.

Лилось вино победы. Легионеры пировали на грудах добычи. В императорской палатке Агриппа, хохоча, представлял в лицах, как он гнался за Антонием. Октавиан смеялся тихонько и счастливо.

— А он испугался?

— Тунику придется ему застирать.

— Ты скажешь! Нет, правда?

— Антоний – ерунда. — Пицен сдвинул широкие брови. — Врагов мы победили, а как же быть с друзьями? Поблажки Дециму легионеры не простят.

— Да. — Октавиан притих. — Снова бой...

— Врагов наживать нам нельзя, но и мириться с убийцей нельзя.

— Зачем говоришь? — шепнул Октавиан. — Все сам знаю.

— Ладно, — Агриппа хлопнул его по плечу, — отгавкаемся.

— От... как ты сказал? — Император моргнул.

— Отбрешемся, раз ты не понимаешь латинской речи. — Агриппа принялся тормошить приятеля. — Со мной ничего не бойся.

Полог палатки приподнялся. На пороге стоял Габиний с землисто–серым искаженным лицом:

— Мой легат послал.

— Некогда, — крикнул Октавиан, — не дадут после боя вздохнуть!

— Он умирает. — Габиний застыл, вытянувшись в струнку.

— Умирает? — Бамбино спрыгнул с постели. —  Мой Гирсий! Он даже не был ранен.

— Смертельно. В грудь. Только не велел никого тревожить. Не хотел омрачать торжества победы. Но он уже не доживет до утра.

Император, полуодетый, выбежал из палатки. Растрепанный, заплаканный, упал на колени перед ложем умирающего.

— Мой Гирсий!

— Маленький Юлий. — Старый воин положил на пушистую челку большую тяжелую руку. — Все оставляю тебе. Моим ветеранам год после моей смерти двойной оклад. Твой Агриппа хороший малый... Где чумазый?

— Я тут, Авл Гирсий.

— Антонию не верьте. — Умирающий хотел сесть, но, не найдя сил, подозвал обоих юношей. — Он начнет сейчас мириться. Не верьте, даже заключив союз с ним. — Гирсий закрыл глаза. — Скажу Цезарю: Маленький Юлий в хороших, надежных руках. — Он нащупал руку Агриппы. — Береги...

IX

Лепид звонко всхрапывал. Он и в походе любил уют. Немолод. Стоя с тремя легионами на границе давно завоеванной Галлии Нарбонской, Эмилий Лепид и не считал себя на войне. Гарнизонная служба... Сладко почмокивая, он повернулся во сне. Сквозь дрему с неудовольствием уловил топот вооруженных людей.

— Не умеют, болваны, сменить караул без этого идиотского топота. — Лепид приоткрыл запухшие веки и... скатился с постели, в страхе упав на колени. Перед ним в броне, с обнаженным мечом стоял Марк Антоний. Тщетно Лепид молил, доказывал. Антоний продолжал, потрясая мечом, сыпать проклятия.

Наконец хозяин сообразил, что гнев гостя направлен не на него. Наоборот, консуляр просит приюта и защиты. Он разбит, но клянется отомстить их общим врагам — убийцам Дивного Юлия.

Антоний привел два легиона, но он одинок.

Жена и брат покинули его и в гневе удалились. Одна милая Клодия, это невинное дитя, последовала за ним.

Лепид рассмотрел пухленького оруженосца Антония.

— Ты не прогонишь нас? — Клодия умоляюще протянула аппетитные ручки.

Антоний, заметив, что гостеприимный хозяин все еще стоит перед ним на коленях, бросился поднимать своего будущего патрона.

Эмилий Лепид радушно предоставил в распоряжение изгнанника свой походный погреб. Гость охотно топил горе в вине.

— Твоя мать была моим злым гением, — твердил он заплаканной Клодии, — моим вампиром. Это она выпила мои мозги, иссушила меня всего, толкнула на преступление! А? Поднять меч на ребенка! На сына покойного благодетеля! Боги вступились за дитя, а мне сохранили жизнь, чтобы я одумался. Что ты скажешь об императоре?

— Он красивенький. — Клодия покраснела.

— О женщины! — Лепид вздохнул. — Ромул сразил Сабина, а дочь поверженного разделила с ним ложе. Ты очень хочешь быть его женой?

Клодия стала багровой.

— Вижу, вижу. — Лепид налил вина и ей. — Мы это устроим. Надо тебе, благородный Антоний, мириться с ним, иначе мы все погибнем и Рим с нами. Жаль, малыш не пьет, а то б я его уговорил.

X

В дрожащих струях Падуса отражались высокие стены Мутины. Октавиан на всем скаку осадил лошадку. Его свита в недоумении остановилась. Все мосты через Падуе были разрушены. Децим Брут опасался своего избавителя больше, чем противника. Октавиан, насмешливо прищурясь, обратился к своим легатам: