Читаем без скачивания Рубикон - Наталья Султан-Гирей

— Кто допьет вино после друга, тот узнает все его тайные мысли!

Они пили из одного кубка и, забыв о манерах, ели из одной тарелки.

III

После обеда Агриппа показывал свой дом, светлые обширные покои, убранные дорогими коврами и искусной росписью, атриум с мозаичным полом и колоннами, увенчанными пышной капителью.

— Я велю убрать эту греческую ерунду, — смущенно проговорил пицен, заметив, как неодобрительно разглядывает его друг нагих нимф, — изобразим что–нибудь воинственное, из нашей истории. Меценат тоже находит слишком вычурно. Спальню я уже переделал.

Пушистые шкурки иберийских коз, белые и легкие, покрывали пол. Орнамент из переплетенных ландышей и крошечных человечков опоясывал стены. Четыре львицы из литой бронзы, изогнувшись, поддерживали постель.

— Недостает молодой хозяйки. — Октавиан бросился на мягкое белоснежное покрывало.

Агриппа кинул в очаг сухого ароматного хвороста. Вспыхнуло розовое пламя.

— Не замерзнешь? — Он достал из–за пояса таблички. — Отец пишет... Отец пишет...

Октавиан засмеялся:

— Родилась десятая сестренка?

— Я написал: пусть хоть дюжина, приданое на всех добуду. Еще про тебя пишут...

— Это уж ты расхвалил.

— Да нет, пишут... Народ ждет тебя в горах. Очень ждут. Триумвирату не рады. Опасаются новых раздоров и смут. И еще пишет отец, — Агриппа усмехнулся, — "плохо, сынок, что ты научился привирать, как хвастливый вояка в балагане. Что император к тебе милостив, мы все очень довольны и принесли в жертву тени Дивного Юлия черного петуха. А что ты с ним и: одной тарелки ешь и из одного кубка пьешь, ты б, сынок, лучше не писал. Я по старости лет сам не читаю, а люди читали и над тобой смеялись, что ты врешь. Не гордись почестями, а гордись своими делами..." Ну, тут старик нравоучения мне читает.

— А ты напиши еще: "Весь поход мы спали под одним плащом, и хоть он у меня послушный и ласковый, я держу его строго, иногда и поколачиваю". Совсем твой старик решит, что ты сошел с ума.

Рабыня внесла светильник. Октавиан поправил волосы и поддал ногой упавший на пол венок из полевых цветов. Агриппа поднял.

— Ты не хочешь провести ночь под моим кровом?

— Ты ж разговорами не дашь спать, а завтра мне держать речь в Сенате. Ты набросал тезисы? Давай, я подучу.

Они шли по тихим улицам, держась за руки и останавливаясь на каждом углу. Купили жареных каштанов, выпили в дешевой лавочке горячего вина. Октавиан вслушивался, что говорит народ: народ толковал о своих делах. Триумвиров не поминали. Какая–то старуха радовалась, что после победы сына Цезаря мука подешевела. Император подарил ей золотой. Заря гасла, зеленоватая, ясная.

— День будет хорошим, — довольно заметил Агриппа.

— Какой вечер, — тихо ответил Октавиан. —

И день был, точно розы лепесток,упавший на лезвие меча, иль влаги светлой капля,блеснувшая в миг страсти на ресницах мгновенно, но прекрасно,и долго память о мгновенном дне живет в измученноми благодарном сердце, и я сегодня не ревную ни к подвигам,ни к славе Александра иль Рамзеса.

— Нет, ревную! Безумно ревную, — он топнул ногой. — Мне мало клички триумвира!

Агриппа усмехнулся:

— Тебе нужны лавры? Добудем!

— Мне нужна власть! — жестко отрезал Октавиан. — И без этих...

— И власть добудем. — Усмешка пицена стала грустной. — А добудем ли счастье?

— Какое еще там счастье? — крикнул император. — Избавиться от Антония и Лепида — вот счастье! С Клодией целоваться, что ли, счастье?

— Послушай. — Агриппа положил руку на его плечо. — А если бы у тебя нашелся полководец лучше меня, смелей, преданнее, избавил бы тебя от соправителей, добыл бы тебе все, что ты желаешь, — ты забыл бы меня?

— Глупый вопрос. — Император недовольно высвободил плечо. — Я никому не верю, кроме тебя.

— Ты забыл бы, — с тихой горечью повторил Агриппа.

— Зачем ты обязательно хочешь сделать мне больно? —  также тихо ответил Октавиан. — Мы провели весь день вдвоем, нам было хорошо, а теперь мне опять больно, очень больно.

— И мне, — мрачно шепнул Агриппа, — думаешь, я слепой? Не видел, как ты в цирке с Сальвидиеном Руфом любезничал... Ищешь...

— После смерти Гирсия Руф самый опытный полководец. Он друг Цезаря, проделал с ним не один поход...

— Короче! — перебил Агриппа, покусывая губы. — Сальвидиен Руф — опытный полководец, он полезней меня!

— Может быть. — Октавиан опустил ресницы. — Может быть, как стратег он ценней тебя. Сальвидиену Руфу я дарю милость императора, Марку Агриппе — любовь его верного Куклы. Неужели ты сомневаешься? Я вот до такой капельки твой!

Он показал на самый кончик розового пальца.

— Ты меня колотишь – я не сержусь. Помыкаешь мной, как только можешь... ни люди, ни обстановка не удерживают моего Ромула. Я стараюсь твои бестактности превратить в милую шутку, но мне нелегко. Все радости тебе, все слезы мне. Что же ты хочешь, чтобы я ради тебя сделался посмешищем всего Рима? Ты знаешь, что сказал Лепид, когда я и Антоний не нашли возможным сразу дать ему ответ? Он сказал, — император снова вскинул глаза и отчеканил: — "Я подожду. Пусть за ночь Антоний попросит разрешения у Фульвии, а Октавиан Цезарь у Марка Агриппы".

— Болван! — Агриппа расхохотался.

IV

Поужинав, Октавиан улегся. Пробежал глазами написанные Агриппой тезисы. Подивился умению друга так ясно и сжато излагать самое главное. Мысль не разбегалась, не тонула в недомолвках и витиеватых фразах.

Октавиан был неплохим оратором. Во всяком случае, говорил лучше Агриппы. Умел и растрогать, и, если надо, рассмешить слушателей, но четкая ясность мысли ускользала в его речах. Увлекшись риторическими красотами, мог упустить и смысл, и вообще ему всегда было трудно сообразить, о чем следует говорить в Сенате, а о чем лучше до поры до времени помолчать. А Марк Агриппа и это знал.

Император еще раз, уже внимательно, прочел тезисы. Какое счастье иметь такого друга! И что сын Цезаря делал бы без своего кариссимо Агриппы!

Октавиан вздохнул. Его империя становилась призраком. Он всего–навсего триумвир, один из трех, к тому же младший летами. Правда, Лепид был к нему необычайно благосклонен. Умный пьяница ищет союзника против Антония, считает, что вдвоем они уравновесят партнера–тяжеловеса. Возможно, ловит, чтобы потом предать тому же Антонию. Надо быть начеку. Вечно настороже. Ни одного лишнего слова, ни одного мгновения для себя...

Октавиан устало опустил голову на подушку. Брак с Клодией неизбежен. Нельзя ссориться с Антонием, но Клодия была ему противна. Если б на месте дочери триумвира была Лелия... Подводные цветы... их надо забыть... Он погасил светильник, но заснуть не мог, вертелся. Снова зажег свет. Пробовал читать... Под окном отзвучали шаги третьей стражи. Полночь...

Скрипнула входная дверь. Шаги, легкие, неуверенные, прозвучали в атриуме. В плаще, влажном от ночной сырости, вошла к нему Лелия.

Октавиан от удивления привстал. Неужели явился призрак, вызванный его тоской о ней? Да ведь он и не тосковал... Просто вспомнил...

Медленно, точно каждый шаг стоил ей невероятного труда, девушка подошла к его постели. Осторожно прикоснулась:

— Твоей жизни грозит опасность.

В ужасе, дико вскрикнув, Октавиан вскочил, оглянулся, ища оружие.

— Не бойся... но есть люди... они желают твоей смерти. Мне предложили отравить тебя. Я согласилась, чтобы не поручили другому заговорщику.

Бамбино прижался к стене и не сводил с Лелии испуганных глаз.

— Веришь мне? — Она с нежностью взяла его за руки.

— Кариссима, — Октавиан уронил голову на ее грудь, — защити!

Лелия отстранилась.

— Не унижай меня и себя! Я не хочу покупать нежность!

— Ты любишь меня и не захочешь моей гибели!

— Я предупредила. Защищайся сам. — Она направилась к двери, но вдруг стремительно повернулась к юноше. — Будь осторожен! Все, что я могу...

— Скажи кто?

Лелия молчала.

— Цицерон?

— Не спрашивай!

— Чтоб защищаться, я должен знать, знать все!

— Обещай пощадить безумцев!

Триумвир поклялся. Пусть скажет, пусть скажет кто? Иначе он погиб...

Лелия положила руку на золотистые кудряшки.

— Это выше моих сил.

Октавиан оттолкнул ее.

Через час Агриппа, Антоний и Лепид были в его спальне.

V

Море бушевало. Черные волны осаждали утлое суденышко. Кораблик так и швыряло. Рев моря был страшен, вселял ужас, как вопли разъяренной толпы на форуме. Цицерон закрыл лицо руками. Он страдал от мук, причиняемых морской болезнью, от скорби, горечи и страха...

Рим погибал. На его глазах... Не было больше ни семьи, ни государства! Облагодетельствованный подросток убивал старца, спасшего ему жизнь! Республика квиритов исчезала, поглощенная бурей. А в Вечном Городе раскинулся разбойничий лагерь италиков!