Читаем без скачивания Рубикон - Наталья Султан-Гирей

— Видно, нам не рады!

— Почему же? — Зоркий глаз Тита Статилия разглядел отчалившую навстречу гостям лодку.

Доплыв до середины реки, лодка остановилась. На носу стоял Децим Брут. Он окликнул императора по имени, просил о свидании и благодарил за избавление от осады. Октавиан отвернулся.

— Скажите ему: непристойно сыну убитого говорить с убийцей своего отца. Я не могу его видеть. — Он резко обернулся и хлыстиком указал на Децима. — Не для его спасения я воевал.

— Нам не нужна твоя благодарность, — крикнул Статилий.

Легионеры одобрительно зашумели, кричали, что не потерпят кощунства над памятью Дивного Юлия.

Не обращая внимания на град ругательств и оскорблений, Децим продолжал стоять на носу. Лодка подплыла ближе. Брут достал из–за пояса свиток и, развернув, громко прочел послание Сената и народа римского. Сенат и народ римский даровали благородному Дециму Бруту право на проконсульство в Галлии и верховную власть над всеми легионами Рима. Далее отцы отечества извещали Гая Октавия, что его полномочия истекли, и предлагали передать легионы новому вождю. Сенаторы выражали недовольство половинчатостью победы... Гай Октавий слишком молод, у него не хватает решимости, когда дело идет о благе Республики.

— Ты не сумел довести дело до конца, — крикнул Децим. — Я завершу поход против мятежников до полного успеха.

Октавиан сердито и растерянно взглянул на Брута. Он не решался объявить себя ослушником воли народной. Державшийся до сих пор в тени Агриппа подъехал к самой воде.

— Император, повинуясь воле народа и Сената, уступает тебе власть над легионами Рима, но ветераны Цезаря растерзают его убийцу.

Агриппа въехал в реку, за ним двинулись солдаты. Лодка быстро повернула к Мутине.

К вечеру Децим прислал письмо. Он униженно молил Бамбино Дивино сохранить ему жизнь. Его легионы уже присягнули на верность сыну Цезаря. Агриппа начертал на письме: "Живи в Мутине, если граждане Мутины потерпят тебя" — и велел свой ответ немедля отослать подлецу.

В ту же ночь Децим Брут бежал за Альпы. Агриппа призвал Сильвия: "Разыщи и уничтожь!"

XI

Прислонясь к дереву, Октавиан обрывал лепестки крупной ромашки. Его друг только что выкупался и, поблескивая влажной кожей, обсыхал. Буковая роща, кудрявая и светлая, казалось, вся пронизана солнечным светом. Пахло тмином. Стрекотали крылышками стрекозы, пролетая над молодой травой. Стучал дятел. Октавиан мечтательно поглядел ввысь.

— Гляди, какой!

Пестрая птица, укрепившись на серебристом стволе, деловито ударяла длинным клювом. Октавиан тихонько засмеялся.

— До чего мне надоели дела! Вот бы каждый день как сегодня.

— Мирись с Антонием. — Агриппа приподнялся на локте. — На два фронта нам воевать рано.

— Не знаю, — нерешительно протянул Октавиан, — я не люблю Антония.

— Мирись, — настойчиво повторил легат. — А камень под плащом держать будем.

Он терпеливо разъяснил, что уничтожить Антония и всех его солдат вместе с ним дело не хитрое. Но к добру это не приведет.

— Во–первых, жаль людей, во–вторых, жестокостью любить не заставишь, а если тебя возненавидят легионеры, заказывай Цицерону надгробную речь. — Агриппа покосился на друга.

Октавиан внимательно слушал, и по его лицу молодой пицен не мог понять, какое впечатление произвели на императора эти доводы.

— А главное, Антоний сейчас у Лепида, — продолжал Агриппа. — Они договорятся. Армия Лепида еще неистрепанная, а наши устали, злы на Сенат, и если ты стерпишь оскорбление...

— Я нестерплю! — Октавиан топнул ножкой. — Я император Рима!

— Ладно, ладно, характер показывай не здесь, — оборвал Агриппа с полным пренебрежением к императорскому гневу. — Тебе ясно? С Сенатом нельзя, с Антонием не хочешь, а на два фронта сам руководи, я отказываюсь.

Октавиан возмущенно хлопнул ресницами:

— Сам! Сам! Я не могу!

— А не можешь – старших слушаться надо еще.

— Уж и старший!

— А то нет? — Агриппа усмехнулся и закусил былинку. — Ты же малыш передо мной... Тебе до моих лет два с половиной года жить.

— А если я малыш, меня жалеть надо.

— Я тебя жалею, — сумрачно шепнул пицен, — ужас как жалею, ты и не знаешь...

Октавиан, видя, что гроза прошла и его друг не сердится, улыбнулся.

— Ладно, ладно. — Агриппа отстранил приятеля. — Не балуйся, а слушай. В Элладе Марк Брут и Кассий. В их руках весь Восток. Пшеница и золото. В Риме Сенат – змеиное гнездо. Юг всегда против нас, там латифундии, гладиаторские школы, много греков и варваров, продажные все души. За Сенат кто? Патриции и ростовщики. За Антония – квириты. В Италии его не любят, а за нас знаешь кто?

— Мои легионеры, — робко подсказал император.

— За нас крестьянин! Он хочет жить, пахать, сеять и хочет мира. Чтоб был у него защитник от патрициев и иноземных царей. Да иноземных царей мы победили давно, а вот своих пиявок... Ненавижу их! — Смуглое широкое лицо пицена передернулось. — Ты не знаешь, а я помню, как мы детьми без хлеба сидели, как меня благородный Кассий в рабство хотел увести, как отца с нашей земли чуть не прогнали. Ничего не забыл! Говоришь, тебя не жалею? Жалею, а изменишь простому люду...

— Убьешь? — Октавиан с любопытством и страхом посмотрел на него.

— Нет, — Агриппа устало покачал головой, — просто уйду от тебя...

XII

Рейн, Чистая река, быстрый и пенистый, низвергался с альпийских круч. Его струи отделяли земли Галлии Трансальпийской от никому не ведомых Германских лесов. Затерявшись в этих чащобах, можно жить, дышать и не бояться...

Децим Брут метался по берегу. Он был покинут всеми, последние рабы бежали от него. Месть Антония и Октавиана делала возвращение в Италию невозможным. Путь на Восток к Марку Юнию и Кассию пересекали многочисленные опасности. Децим никогда не был фанатиком. Цезарь мешал наживаться, он ненавидел Цезаря. Теперь Цезарь устранен, но вместо одного Цезаря вставали цезарианцы, безликие, безымянные, неисчислимые. От них одно спасение — бегство, добровольное изгнание... Но шалаш перевозчика был пуст. Децим звал, кричал, никто не отозвался. Вечерело. Ветер крепчал. Быстрая река покрылась белыми барашками.

Децим уже решил переночевать на галльском берегу, как заметил приближающихся к переправе людей. Это были галлы в меховых штанах и шапках, румяные и длинноусые. Брут обрадовано окликнул будущих попутчиков.

— Вот и хорошо, — приветливо отозвались галлы, — вместе веселей.

Заискивающе улыбаясь, Децим подошел к ним. Он свободно говорил на местном наречии и, рослый, плечистый, легко мог сойти за жителя Трансальпинии.

— Хорошо б переправиться засветло.

— Подождем утра, — старый галл покосился на разбушевавшуюся реку, — может, утихнет.

— А может, хуже разыграется. Я б поблагодарил. — Децим осекся, заметив, как невысокий коренастый человек в плаще разглядывает его в упор. — Правда, я заплатил бы...

— Я и так у тебя в долгу; ростовщик. — Сильвий сбросил плащ и рывком кинулся на бывшего сенатора. — Узнаешь, собака? Ты разорил мой дом, твой вилик погубил мою сестру! Не мог я тогда долг выплатить. Ну, с процентами получишь! — Держа одной рукой поверженного врага за горло, Сильвий быстро наносил удары ножом. — Получай все двадцать! За мой очаг, за сестру, за эргастул! А вот и проценты за Цезаря!

Он отсек голову Децима.

— Братья, в поясе у пса кое–что зашито. Это ваше, вы помогли мне изловить кровопийцу. А мне хватит моего... Расплатился сегодня. — Сильвий плюнул в мертвое лицо. — Получай, ростовщик, получай долг сполна!

ХIII

После долгих и нудных переговоров недавние враги решили встретиться на острове посередине реки. Два легата Октавиана и двое доверенных Антония обшарили весь остров, не спрятаны ли где засады или сосуды с греческим огнем.

В центре острова разбили пурпурный шатер. В середине шатра поставили стол двумя ножками по одну сторону от линии центра, двумя ножками по другую. По краям стола высились два кресла: одно на территории Антония, другое на императорской земле.

Обе высокие договаривающиеся стороны, без оружия, в прозрачных туниках без рукавов, чтобы некуда было спрятать меч или даже кинжал, должны были встретиться в полдень в этом шатре.

Антоний прибыл первым и покорно ждал.

Император вошел легкой торжествующей походкой, вскинув златокудрую головку.

Беседа длилась до полуночи. Расстались довольные друг другом. Войска радостными криками приветствовали мир.

Клодия, стоя в толпе легионеров, толкала соседей в спину:

— Кричите, чтобы император избрал меня своей подругой! Громче, доблестные воины, громче!

Молодой центурион, паясничая, завопил: