замолчал, и в палатке слышалось лишь слабое потрескивание свечи и колыхание шкур на стенках.
– Вчера на рыбалке Амак задал мне вопрос, который меня совершенно ошеломил, – продолжил Гарольд отсутствующим голосом. – Он спросил, почему мы не пустились в плавание. Все эти годы я считал, что мы разобрали корабль потому, что так было правильно, потому, что без Дилана наша мечта потеряла смысл. – Гарольд опять остановился, словно ему нужно было набрать воздуха перед тем, как ступить на опасную почву. – А сейчас я понял, Рози, что все, что мы говорили, было ложью… Мы построили этот дом из страха. Не из страха забыть Дилана, а из страха продолжить свою жизнь, из страха исполнить свои мечты. Мы испугались, что сможем быть счастливы без него.
Внезапно Гарольд разрыдался, и Мэри-Роуз крепко обняла его и тоже заплакала. Их тела трепетали и содрогались, будто избавляясь от бремени, которое они добровольно тащили на себе все эти годы. Это был гнет вины и горя, гнет гнева и укора, гнет страха; это бремя разваливалось на глазах, как изъеденное ржавчиной железо разрушается от жгучей соленой воды слез, от жгучей соленой воды моря.
– Мне жаль, что я подвел тебя… – пробормотал Гарольд.
Мэри-Роуз опустила руки и посмотрела на мужа затуманенным взором.
– Мы оба подвели Дилана, – сказала Мэри-Роуз. – Мы подвели его тем, что позволили своему горю погасить его свет и превратили память о нем в якорь, положивший конец нашим общим мечтам.
Тут вход в палатку распахнулся под сильным порывом ветра и свеча погасла. Навалилась непроглядная тьма; в воздухе витал запах горелого фитиля. Гарольд нашарил на полу спички и с силой чиркнул по коробку – в тот же миг затрещал огонек, спичка загорелась, и в ее пламени заблестели влажные дорожки слез на щеках супругов. Мэри-Роуз ощутила, что в душе ее что-то лопается и исчезает без следа; маленький огонек мерцал в глазах Гарольда точно так же, как светлячки отражались в голубых глазах Дилана. Мэри-Роуз словно провалилась в сон, вновь вспомнив ту далекую летнюю ночь, когда подарила сынишке банку из-под варенья. Она услышала его смех и почувствовала поцелуи на своем лице. «Теперь, когда мы поплывем в путешествие, они будут светить нам даже в самую темную ночь!» – кричал сын, радостно прыгая вокруг матери. Сейчас слова, которым она много лет не придавала особого значения, обрели смысл, будто наконец удалось найти недостающий фрагмент пазла, новую мысль, прежде не приходившую на ум. Теперь эти слова зазвучали с пугающей ясностью.
Мэри-Роуз прикрыла глаза, стараясь выкинуть эту идею из головы, но у нее никак не получалось, назад пути не было. Все ее тело бунтовало против сомнений, одолевающих разум, и против боли, стискивающей сердце. От ветра палатка снова содрогнулась; Мэри-Роуз открыла глаза и увидела, что пламя спички, танцуя, отражается в зрачках мужа; ей показалось, что Гарольд взглядом молил ее сказать то, о чем он уже знал сам. Мэри-Роуз медленно вздохнула и проговорила:
– Возможно… – начала она, словно каждое слово посягало на ее душу, на смысл всей ее жизни. Огонек спички затрепетал и начал слабеть. Мэри-Роуз собрала все силы и выпалила: – Возможно, мы ошиблись.
– Да, – убежденным тоном поддержал ее Гарольд. – И сейчас я это ясно вижу. – Сделав паузу, он вздохнул, как если бы это признание стоило ему неимоверных усилий. – Мы безвольно плыли по течению вовсе не в последние месяцы, – продолжал он, не сводя глаз с жены. – Бесполезным дрейфом стала вся наша жизнь с того дня, когда мы позволили смерти Дилана положить конец нашим мечтам. С того дня, когда мы позволили страху и сожалениям заполнить ту пустоту, которая образовалась в жизни с его уходом. С того дня, когда мы позволили погаснуть нашей путеводной звезде. В ту ночь, Рози, мы потеряли не только сына, мы потеряли самих себя.
На фотографию упала слеза. Мэри-Роуз посмотрела на снимок и вдруг заметила то, чего не видела прежде, – светлячков. Десятки этих созданий, как пылинки в воздухе, водили хоровод вокруг них троих, освещая каркас стоящего у них за спиной судна.
– Судьба звала нас не строить дом, – продолжал Гарольд, – а подняться на борт корабля.
Слеза скатилась по фотографии и остановилась на лице Дилана – мальчик с улыбкой смотрел в камеру широко открытыми глазами, полными жизни и мечты.
– Дилану не хотелось бы, чтобы наша жизнь завязла в паутине горя и угрызений совести. Мы не должны позволить себе вновь совершать те же ошибки, что и все эти годы; нельзя оставаться прикованными к страхам и прошлому. Надо вновь выбрать для нашей жизни цель и взять правильный курс. Это наш долг и перед ним, и перед самими собой.
В этот миг пламя спички замерцало, но Мэри-Роуз успела поднести к ней свечу, прежде чем темнота вновь поглотила помещение. Фитиль вспыхнул, и пламя ярко осветило палатку.
Мэри-Роуз посмотрела прямо в глубокие голубые глаза Гарольда: в них она увидела необычное выражение, которое она успела позабыть, но сейчас моментально вспомнила. Таким же становился сияющий взгляд Киримы всякий раз, когда ей рассказывали какую-нибудь историю. Так же светилось лицо Дилана, когда он выпускал на волю светлячков перед открытым окном. Таким же взглядом смотрели и три человека со старой фотографии, лежащей перед супругами. Это был взгляд наивный и отважный, свободный от груза прошлого и от опасений перед будущим. Зачарованный взгляд мечтателей, твердый взгляд тех, кто никогда не сдается. Взгляд ясный и сверкающий, взгляд человека, готового принять жизнь во всем ее многообразии. Взгляд, исполненный света, того самого света, который сиял в стеклянной банке в руках Дилана, когда они с отцом возвращались на лодке со старой верфи. Этот же свет озарял гортензии на окне, рассеивая подстерегающий на улице мрак.
Этот же свет золотил сейчас улыбающиеся лица парочки пенсионеров: тридцать пять лет спустя они снова смотрели друг на друга так, словно еще все возможно, словно все страхи, боль и злость, поселившиеся в их душах, исчезли и наконец позволили им, уже не скованным никакими узами, вновь обрести свободу плыть куда угодно. Супруги Грейпс прижались друг к другу и слились в тесном объятии.
– Пора начинать жить заново.
Ледоход
Собаки подняли истерический лай. В темноте Амак открыл глаза и рывком вскочил. Ходило ходуном не только его тело, но и палатка, а с ней, казалось, весь окружающий мир. Он быстро разбудил Уклука и, спотыкаясь, выбрался наружу. Рассвет едва занимался. Амак ступил на лед и в мгновение ока понял, что случилось. Ледяная
