из-под варенья сначала нырнула, а потом выпрыгнула на поверхность воды. Гарольд крепко сжал руку жены, и оба остались сидеть на крыльце, молча наблюдая, как кораблики медленно удаляются от них. Гарольд вновь набрал полную грудь свежего утреннего воздуха и внезапно ощутил себя свободным: свободным не только от удушья, настигшего его в подвале, но, в первую очередь, от невидимого футляра, в котором он прятался столько лет. Он тешил себя мыслью, что таким образом защищается от горя, но, как выяснилось, еще глубже в нем увязал. Этот пузырь страха не позволял ему чувствовать ни дуновение ветра, ни первозданный шум моря. За эти годы Гарольд заточил в стеклянные бутылки свои мечты и свободу; и эту свободу, как и эти вольно плывущие сейчас кораблики, он никогда впредь не станет сажать под замок. Ибо их решение – быть свободными.
Виноград и гортензии
Мэри-Роуз встала со стула, который она поставила на заднем крыльце, и подошла к перилам. Она скользила взглядом по темным грозовым тучам, окрасившим море свинцовыми тонами, и чувствовала под ногами мягкое колыхание волн и поскрипывание дощатого настила. Дул прохладный, но не слишком холодный бриз. Снежный покров, скопившийся на скале, стаял, обнажив кучи упавших с кровли обломков, которыми придавило многострадальные бесплодные виноградные лозы. Потихоньку становилось теплее, и надобность в подаренных Амаком и Агой мохнатых тулупах отпала, а рыбалка в отсутствие льда уже не составляла никакой сложности.
Плотная пелена облаков осветилась вспышкой света, и через секунду над серебристой поверхностью моря прокатился гром. На память пришла грозовая ночь в Сан-Ремо-де-Мар, когда молния ударила в крышу, выжгла яму в саду и обрушила дом в море. Но теперь, в отличие от той ночи, Мэри-Роуз не испытывала ни волнения, ни страха.
Холодная капля дождя упала ей на лицо, прохладный бриз играл прядями волос. Сделав последний глоток свежего воздуха, Мэри-Роуз вошла в дом.
Закрыв за собой дверь, она прислушалась к завыванию ветра – как неупокоенный дух, он вихрем носился по дому, проникая в многочисленные щели. Помещение заливал сероватый свет, и Мэри-Роуз двинулась вперед по хрустящим под ногами кускам упавшей с потолка штукатурки. На пороге коридора она задержалась: к влажному, свежему аромату грозы примешивался какой-то странный, неприятный запах. Мэри-Роуз заглянула в темную кухню и решительно шагнула через порог – запах усилился, став более осязаемым и резким. След вел к разбитому окну над столешницей. Мраморная поверхность была завалена обломками и черепками, рядом валялась полка, упавшая дверцами вниз. МэриРоуз подошла ближе и почувствовала, что неприятный запах тянется изнутри шкафчика. Она приподняла полку за угол и поставила на груду битых тарелок, и тут же ей в ноздри ударил гнилостный смрад. Несколько секунд она приходила в себя: под крышкой этого своеобразного деревянного саркофага обнаружились три горшка с гортензиями.
Это были единственные три гортензии, уцелевшие на скале после крушения, вместе с почти засохшим виноградом; она сама позже пересадила их в эти горшки. Мэри-Роуз ни секунды не сомневалась, что растения давным-давно мертвы; их наверняка убила стужа, когда дом вмерз в ледяную платформу. Этот холод их забальзамировал, как мумии, а сейчас, отогревшись, они начали гнить. Мэри-Роуз посмотрела внимательнее: их некогда крепкие стебли превратились в высушенные плети, как руки забытых на поле пугал; они прогнулись и опали под весом давно увядших роскошных соцветий. Теперь эти поблекшие помпоны покрывал слой мохнатой плесени, которая проросла через растрескавшуюся сухую землю, где еще каким-то чудом держались узловатые корни. Мэри-Роуз легонько дотронулась до основания растения и почувствовала, как стебель податливо проминается под ее пальцами. Цветок отломился от ветки, и его почерневшие лепестки рассыпались в пыль.
Она оставила безжизненные растения лежать на пересохшей земле и вспомнила день, когда начала сажать первые кусты вокруг нового дома: это были цветы из кашпо на окне Дилана, на которых каждую ночь собирались светлячки. Долгие годы Мэри-Роуз считала, будто сверкающие тона гортензий помогают чуть легче переносить жизнь без сына, напоминая об исходящем от него золотистом свечении, полном жизни, но сейчас поняла, что это был обман. Глядя на цветы, Мэри-Роуз почувствовала, что на нее вновь наваливается груз прошлого и сжимает ее сердце, выдавливая жизнь до последней капли, как из старой виноградной лозы. Эти гортензии всегда источали запах смерти: она раз за разом сажала эти погребальные цветы у бескрайней могилы своего сына – у моря. Сейчас Мэри-Роуз не испытывала никакой жалости ни к мертвым гортензиям, ни ко всем прочим цветам, посаженным ее руками на протяжении жизни. Ей стало понятно, что в действительности они погибли не от холода или недостатка влаги: они умерли потому, что лишились горя, тоски и укора, которыми питались в течение тридцати пяти лет.
Бросив последний взгляд на погибшие растения, она решительно вырвала их из горшков – одно за другим, наблюдая, как их стебли соломинками ломаются под ее сильными пальцами, а темные лепестки рассыпаются в прах, и чувствуя, что корни перестают наконец подпитываться смертью. Омерзительный запах от сухих веток на испачканных землей руках становился невыносимым. Мэри-Роуз посмотрела на безбрежное серое море за окном и без колебаний выбросила мертвые стебли через разбитое стекло.
Пучок сгнивших цветов приземлился на кучу черепков на скале и рассыпался в пыль, которую тут же подхватил шквалистый ветер и развеял над морем.
Начинался дождь, мелкий и прохладный. Он смыл последние следы цветочной пыли, и тогда в сероватом дневном свете вдруг влажно блеснули два нежных зеленых побега, проклюнувшихся из прижатой мусором сухой виноградной лозы. В конце концов, не им одним пришлось ждать тридцать пять лет, чтобы возродиться к жизни.
Приключение длиною в жизнь
Гарольд и Мэри-Роуз всю ночь не сомкнули глаз. Дождь, зарядивший с середины дня, быстро превратился в настоящую бурю, так что отведенное на сон время им пришлось отчерпывать воду, закрывать окна и следить за тем, чтобы не угодить под мебель, которая свободно каталась по дому, как шарики для детской игры в картонной коробке. Лишь когда солнце выглянуло из-за плотных облаков и дождь немного утихомирился, супруги Грейпс рухнули на кровать и мгновенно заснули, измученные непосильной работой на протяжении всей ночи.
Проснулись они только к полудню и при попытке встать сразу же ощутили, что для их немолодых организмов треволнения бурной ночи не прошли бесследно. В комнате было жарко, и они попытались найти в коробках какую-нибудь одежду полегче; при каждом движении что-то кололо, свербело и ныло в усталых мускулах и суставах.
Гарольду
