судьбу. А возница кричал, подстегивал, забегал вперед и тащил под уздцы.
Сестры занесли раненого, и Кубланов облегченно вздохнул. Он глядел на дорогу, по которой быстрым шагом приближался взвод солдат. «Подмога, — повторял он. — Подмога».
Сестры — та, высокая, и другая, молодая, — застыли на крыльце. Несколько раненых присели на носилках. Коротышка майор склонил голову, избоченился — вот-вот закудахчет.
Кто-то из женщин крикнул:
— Мальчики, мальчики!
— Правое плечо вперед! — глухо донеслось с дороги.
Высокий щеголеватый сержант, в пилотке, сдвинутой прямо на бровь, шел по обочине, аккуратно выбирая сухие места.
Кубланов сплюнул от обиды, резко сбросил локти, так что тело шмякнулось на брезент, туго чмокнула вода, и брызги разлетелись по сторонам.
— Больно! — сказал он вслух.
Но и лежа на спине, он видел, как взвод — большая зеленая гусеница — поворачивает налево, медленно подтягивает свое тело, удаляется по дороге.
И тут Кубланов снова заметил высокую сестру. Она бежала по дороге, выдергивала ноги из грязи, заносила колени слишком высоко, перескакивала дальше. Казалось, сестра висит в воздухе, не может опуститься, а солдаты спешат, спешат, спешат, и расстояние между ними нарастает.
Сестра оглянулась.
Отпечатались в памяти усталое лицо, слипшиеся мокрые волосы и взгляд, в котором смешалось отчаяние и ожесточение.
И вдруг Кубланову показалось, что дерево качнулось над ним. Он сразу сообразил, что это кричат раненые, и он тоже кричит с ними.
Крик наполнил собою воздух, сгустил его, понесся по дороге и словно подстегнул сестру.
И когда он снова взглянул на дорогу, сестра стояла перед сержантом.
Коротко вскинулась рука, и глухой удар пощечины долетел до тополей.
Кубланов почувствовал невьносимую усталость.
А к госпиталю бежали новобранцы, и сзади — сержант с отпечатками ладони на щеке.
…Алексей Михайлович поднялся со скамейки, вышел на улицу. Он ненадолго задержался около надписи: «ГРАЖДАНЕ! ЭТА СТОРОНА… ОПАСНА…» Писали, видимо, торопливо — под буквами были черные потеки.
По тротуару в обнимку прошли парень и девушка, скользнули взглядом по надписи, не прочли.
В будке телефона-автомата хохотали трое мужчин, вырывали друг у друга трубку.
«Как же звали медсестру? — думал Алексей Михайлович. — Ту, маленькую, — Феня… А эту? Забыл. — Он улыбнулся. — А ведь я был влюблен в Феню. Первая неразделенная любовь… Да и на какую взаимность можно надеяться, когда ты прикован к постели, а вокруг здоровые мужики, им проще поговорить с ней, посмеяться, а ты только и можешь — чувствовать свою беспомощность…»
…Было ноябрьское утро сорок третьего года. Большой оранжевый диск взошел над окном, снежинки на переплетах рамы не липли друг к другу, как в оттепель, а взлетали при малейшем дуновении ветра.
В отделении объявили аврал. Сосед по койке, из выздоравливающих, плотный, мускулистый парень, скинув халат, махал молотком, заколачивал гвозди в приступке двери.
Феня стояла на подоконнике и двумя руками трясла форточку: задвижку заело.
— А ну, давай молоток, Васильев. Так нипочем не открыть, — крикнула она.
Парень поднялся. Феня дернула форточку, открыла настежь, засмеялась.
— Чего стоишь? Помоги слезть…
Васильев подошел вплотную, обхватил Фенины ноги, снял ее с окна.
— Пусти, — засмеялась она. — Пусти!
Но парень держал руку на груди Фени, а другой, обвив шею, притягивал к себе.
— Сейчас же отпусти! — крикнул Кубланов.
Приподнялся, стараясь дотянуться до Васильева, но только коснулся его локтя и упал на кровать.
Она ударила Васильева коленом в поддых, вырвалась и клубком перекатилась в другой угол.
— Кобёл!
— Лейтенанта надо! — хрипло засмеялся Васильев. — Интеллигентика?
— Интеллигентный человек всем нужен, — тихо сказали сзади.
В дверях стояла высокая сестра.
— А может, я влюблен? — сказал Васильев, гримасничая. — Тогда как? Научи? Опыта у тебя, наверно, больше моёво?
— Что ты о ней знаешь! — крикнула Феня.
Она бросилась к сестре, обхватила ее за талию и, тычась лицом в плечо, заплакала.
…Алексей Михайлович осмотрелся. Он опять был около того же школьного садика. Ходил по каким-то улицам и не заметил, как вернулся обратно. «Жаль, что я не уговорил секретаршу показать мне Ленинград. Не так остро чувствовал бы одиночество в незнакомом городе…»
В гостиницу он вернулся поздно. Долго лежал в кровати, раздумывая о завтрашней защите, полистал диссертацию и положил на место.
Снов не видел, но под утро словно бы оказался в большой госпитальной палате, на койке с деревянным щитом, специально приспособленным для раненных в позвоночник. «Осколок все-таки есть, — думал Алексей Михайлович, страдая от боли в спине. — Нужно сделать рентген и найти его. Кончится война — ведь не сумею работать. — Он с трудом повернулся и увидел соседа, накрытого простыней. — Что с ним? — спросил Алексей Михайлович, высвободил руку, потянулся за простыней, но она оказалась далеко, еще дальше, еще… — Сестра!» — закричал он, стараясь перебороть чувство холода.
Он сразу же проснулся, но продолжал думать о той ночи.
Летчика привезли к ним позже других — двое суток он находился в «шоковой».
Несколько раз в день хирурги останавливались около его койки, слушали через бинты легкие, переговаривались отрывочными непонятными фразами, и чем больше было непонятных слов, тем страшнее представлялась его судьба.
Летчик лежал на спине, уставившись неподвижным взглядом в одну точку, словно изучал коричневый потек на потолке.
Врачи выходили из палаты молча, а вскоре появлялась сестра.
Она шла мимо раненых, сутулясь, как и большинство очень высоких людей, и, расстелив салфетку на одеяле, садилась рядом.
— Нужно поесть, — говорила она так, словно ничего сейчас не происходило. — Уже пора…
Летчик сжимал губы, но сестра ждала, держала ложку до тех пор, пока он не уступал.
Кубланов не раз видел, как сестра появлялась среди ночи — летчик метался во сне, — поправляла одеяло, всматривалась в его лицо, точно пыталась что-то припомнить.
Боли у летчика прошли внезапно. Он изменился за один день, повеселел глазами и лежал успокоенный, тихий да все время удивленно косился на соседей, будто видел их впервые.
Вошла сестра.
— Поесть бы, — сказал летчик.
Она удивленно посмотрела на него, и вдруг куда-то поползла с лица привычная сдержанность, а ей на смену прямо с уголков глаз брызнули смешинки.
— Я вас знаю, — засмеялась она. — Вы ленинградец…
— Да, — кивнул летчик.
— С Охты, — сказала сестра.
— С Охты, — повторил летчик.
Она покачивала ложкой в воздухе — студила и, стараясь дать ему больше каши, без умолку говорила какие-то пустяки.
…Ночью Кубланову показалось, что его разбудили. Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину.
Из темноты выступала замысловатая тень, рельеф какого-то предмета.
Кубланов закрыл глаза, но тут же открыл их. Он узнал сестру. Она неподвижно сидела на койке летчика. От тяжести кроватная сетка глубоко провисла, и летчик,
