они, наши копеечки…
Альфред Иванович даже не обернулся.
— Срамота какая! — сказала старушка, перевязанная платком, как ребенок — на голове и за спину. — К чему выплеснула на человека помойку?! Составить акт да выселить ее из Ленинграда.
Альфред Иванович молчал. В одной руке он держал авоську, а другой пытался положить мясо. Руки слушались плохо, авоська раскачивалась в воздухе, и пакет никак не лез, цеплялся углами за сетку.
Танечки дома не было. Она ушла в библиотеку, и Альфред Иванович даже радовался, что не застал ее: у дочери был особый нюх на неприятности, пришлось бы рассказать.
На столе лежала записка:
«Товарищ Альфред Иванович! Командовать обедом буду я!!! (после десяти). Руки прочь от холодильника!!! Татьяна Ворона — равноправный член семьи!!!»
Альфред Иванович поставил вариться мясо, нарезал лучок и отдельно поджарил его на сковородке. Лучок трещал и скручивался на огне.
— Вы не посмотрите за моим молоком? — попросила соседка. — Пойду Ляльку выкупаю.
— Конечно, конечно, — сказал Альфред Иванович, — не беспокойтесь.
Он сварил кашу, отнес соседке. Готовил Альфред Иванович старательно, как, впрочем, делал и любое дело, за которое брался. Когда все было положено в кастрюлю, Альфред Иванович снял передник, вымыл руки и облегченно вздохнул: «Пусть варится».
Только теперь он почувствовал, как устал за день. Ноги гудели и были точно налитыми. «Нужно прилечь», — подумал он и отправился в комнату. Около двери Головиных валялись галоши. Альфред Иванович нагнулся и сложил их в угол.
— Можно я к вам пойду, дядя Аля? — сказал пятилетний Вовка, выскакивая в коридор, чтобы разобраться в непонятных шорохах около двери.
— Видишь ли… — неуверенно сказал Альфред Иванович, — устал я… Давай завтра.
— За-автра?.. Завтра мама будет и бабушка.
— А ты разве один?
— Один! — вздохнул Вовка.
— Тогда другое дело. Это причина уважительная.
Часы за стеной пробили девять раз. «Ничего, — думал Альфред Иванович. — Через полчаса уложу Вовку спать, сниму щи и лягу совсем, а так только сон сломаешь».
Утром Альфред Иванович поднялся не сразу, а пролежал в кровати до десяти, хотя проснулся в восемь. Следил одним глазом, как собиралась в академию Танечка. Из коридора доносились голоса соседей, шаги, он мысленно отмечал, что Головины ушли, повели Вовку в детский садик. Потом ушли Оболенские. Последним хлопнул дверью Мирон Миронович.
Альфред Иванович любил это утреннее затишье, когда перед второй сменой он оставался один во всей квартире. Он надел шлепанцы и пошел разогревать кофе.
Пил он шумно, втягивая в себя воздух, дул, чтобы не обжечься. Эту процедуру Альфред Иванович считал лечением низкого артериального давления, которое у него обнаружили после войны. Потом Альфред Иванович убрал чашку и перешел к письменному столу. Он снял с полки одну из книг, принесенных Танечкой из академии, и стал читать.
В половине второго он уже шел по улице с завтраком, аккуратно перевязанным бечевкой. Стоял апрель, день был особенно ярким. Волнение переполняло его, рвалось наружу, становилось предчувствием чего-то хорошего. Альфред Иванович подумал, что, наверное, это ощущение появилось потому, что сегодня его перевели на новый маршрут, хотя два месяца в этом отказывали. Предстояли новые места, новые люди, и пока Ворона не познакомился с ними, все казалось немного таинственным.
Он шел по Марсову полю, наслаждаясь весной, теплым ветром, очистившим над Невой небо, так что свод голубел и светился, точно вымытые к маю окна. Город был золотисто-белым, и зеленоватым, и серым, с десятками оттенков и смешений. И вдруг Альфред Иванович со страхом подумал, что всего этого мог бы не видеть сейчас.
Он сразу вспомнил 1942 год, маленький городок под Вологдой Грязовец. Прямо с фронтового санитарного поезда сгрузили здесь около сотни раненых. Альфред Иванович не знал, сильно ли у него повреждено зрение, так как пришел в себя только в поезде. В гимнастерке, а потом под подушкой лежал треугольник письма, полученного за день до ранения, из которого помнил он каждое слово. Сказано было там, что жена его Лида погибла в Ленинграде, а дочка Танюшка вывезена в Барнаул. Эта боль постоянно жила в нем, и, лежа с завязанными глазами, он пытался увидеть свою дочь, которая и родилась-то без него. Он жмурился под повязкой, чувствуя, как текут слезы, и холодел от тоски.
После двух операций зрение частично восстановилось. На фронт его больше не пустили, и Альфред Иванович уехал разыскивать Танечку, чтобы вместе вернуться домой. О прежней работе лекальщика нечего было и думать: пришлось поменять профессию.
…На кольцо Альфред Иванович пришел за четверть часа до начала смены и, пока водитель оформлял путевку, подмел автобус. Он объявлял остановки немного подробнее и точнее, чем другие кондуктора, говорил, какие улицы проходят рядом, но пока не касался большего. Это было в запасе. Он ждал человека более любопытного, чем другие: такой обычно всегда попадался среди пассажиров.
И человек появился. Это была девушка в зеленом зауженном книзу пальто и колпачке «буратино». Она стояла на остановке Шестнадцатая линия, и во всем ее ожидании чувствовалась такая беспомощность, что Альфред Иванович улыбнулся.
— До Русского музея доеду? — еще в дверях спросила она.
— Выйдете у Казанского собора или Гостиного двора. — Альфред Иванович нарочно предложил два варианта. Это была маленькая хитрость, которая, как правило, удавалась.
— Вы мне скажи́те, когда выходить.
Ворона закрыл ладонью лицо, стараясь спрятать улыбку. Он громко объявил следующую остановку, потом медленно повернулся к девушке и, как бы между прочим, посоветовал посмотреть направо, на центр скверика, где высился гранитный обелиск, на котором, к сожалению, трудно было прочесть слова «Румянцева победам». Девушка посмотрела на кондуктора с интересом, а Альфред Иванович пояснил, что Румянцев — это именно тот полководец XVIII века, о котором, наверно, она и думала.
Люди отложили газеты и, улыбаясь, стали прислушиваться к его словам. И он заговорил! Пассажиры повернули головы направо и теперь смотрели на большой красный дом с белыми колоннами, бывший кадетский корпус, где в 1917 году был съезд Советов и Ленин сказал: «Есть такая партия!» — а линия поэтому называется Съездовская.
В какие-то несколько минут автобус наполнился необычной жизнью. И все, казалось, изменилось вокруг. Альфред Иванович показывал Дворец князя Меншикова: сейчас не такой красивый, а раньше, до пожара, — со статуями и четырехугольными колоннами, вдающимися в стену; рассказывал о лестнице, которая шла к Неве: по ней поднимались первые для Северной России заморские гости.
— Прямо соловей! — с удивлением сказал мужчина в кепке.
Альфред Иванович протягивал билет и сдачу, не глядя на деньги, на ощупь определяя их стоимость. В его глазах метались лукавинка, радость, восторг.
Он остановился, чтобы
