казалось, повернулся лицом к ней.
Вошла Феня. Постояла в ногах, вздохнула.
— Можно, что ли?
— Пожалуй. Откроем обе створки…
Голос был чужой, и когда сестра посмотрела на Кубланова, то взгляд был не ее — не чувствовалось упрямства.
— Пройдет и так.
Обе встали спиной к кровати, уперлись ногами в пол и медленно покатили к выходу, корябая несмазанными колёсами крашеные доски. И опять Алексей Михайлович подумал о тех фронтовых лошадях, впряженных в одну упряжку, которых видел всего за несколько часов до ранения.
…Потом было обычное для госпиталя расставание. Сестра вошла в палату, и десять разноцветных халатов замерли перед ней.
— Вот… на память от уезжающих… — сказал Кубланов.
Он держал в руках красивую с золотым ободком довоенную чашку, купленную тайком. И стихи.
«Пей на здоровье, сестрица родная.
Тебе, дорогая, мы счастья желаем».
— А кто написал?
Васильев стоял, опустив голову, красный от смущения, и шевелил губами.
— Неужели вы?
— Я только «пей на здоровье», — сказал Васильев.
…Кубланов еще долго лежал в кровати, чувствуя, как успокаивается. Он отдыхал от воспоминаний, которые взбудоражили память, заставили вновь пережить то, что считалось давно забытым.
И все же, усталый от пережитого, он не мог подавить в себе радости, вновь представив людей, прошедших, казалось, стороной. Он уснул, а когда проснулся, на улице было совсем светло.
Профессор эстетики, сухонький седой старичок, стоял на кафедре и едко высмеивал «новую плеяду литературоведов, специалистов по сверхузким вопросам».
Алексей Михайлович сидел с председателем ученого совета и посматривал на старичка. Он не чувствовал ни обиды, ни раздражения. «Нужно бы выступить, — подумал он. — Рассказать, что тема войны в произведениях Толстого не случайно выбрана мной».
Он проводил глазами профессора до места и теперь без интереса наблюдал, как встала пожилая женщина, едва заметно одернула полы английского костюма и, тяжело переступая, пошла к кафедре.
«Профессор французской литературы, — вспомнил Андрей Михайлович. Он вновь испытывал странное и беспокойное чувство любопытства. — Сейчас решается судьба моей многолетней работы, а я бог весть о чем думаю», — посетовал он.
Отдельные фразы доходили до него, но охватить выступление в целом он не мог.
Кубланов вынул из кармана ручку и, пытаясь сосредоточиться, стал чертить домик на оборотной стороне тезисов. Домик получился кривой, как на детском рисунке.
Профессор сделала паузу, провела ладонью над волосами, но не коснулась их. Алексей Михайлович почувствовал, как у него на лбу выступает пот.
— Вы что-то спрашиваете? — наклонился председатель.
— Нет.
— Извините.
…В перерыве незнакомые люди окружили Алексея Михайловича. Он отвечал коротко, нервно, а сам все время смотрел по сторонам: хотелось найти ее.
— Вы написали интересную работу, — сказала она. — Поздравляю.
Он пожал руку.
«Как ей напомнить?.. Сказать, я из ваших больных… Нет, не так…»
Профессор отошла в сторону и уже разговаривала с какой-то женщиной по-французски. И Кубланов понял, что теперь не решится подойти к ней.
Кондуктор
Если можно сказать о человеке — асимметричен, то это больше всего относилось к нему. Ушанка была надета на нем немного вкривь; она закрывала правую щеку, а левую обнажала совсем. Погнутые очки в старенькой черной оправе косо сидели на большом красном носу, и от этого нос тоже казался погнутым, но только в другую сторону. На работу он надевал валенки с галошами, а летом боты — одежду необычную для большого города. Зато руки его не знали перчаток ни осенью, ни зимой. Были они тонкие, белые, удивительно гибкие. Особенно подвижны были пальцы: они сгибались, разгибались, словно в каждом суставчике была своя жизнь, и становилось жалко, что вот у этого кондуктора, несимпатичного и неуклюжего, такие пальцы, которые, казалось, должны были принадлежать не ему, а какому-нибудь знаменитому музыканту.
Звали его Альфред Иванович Ворона, и в этом имени тоже была какая-то асимметрия. Фамилия Альфреда Ивановича была написана тушью на квартирной табличке, а рядом стояли другие фамилии, звучные и красивые, — Дитрихс, Головины, Оболенские, и гости, перед тем как нажать на кнопку звонка, задерживали руку и улыбались: «Вот где зимует Ворона».
Жил Альфред Иванович не один, а со своей дочерью Танечкой, студенткой искусствоведческого отделения Академии художеств. Танечка была совсем не похожа на отца, разве что маленького роста. Волосы ее были волнистые, с искринкой, а глаза большие, темные, удивленные, отчего Танечка всегда выглядела озабоченной. Говорила она по-детски тонким голосом, и через дверь казалось, что в комнате у Вороны ребенок.
Кончая работу, Альфред Иванович никогда не задерживался — спешил домой. Он открывал входную дверь, протирал запотевшие очки и прислушивался, дома ли дочка. Он нарочно кашлял, пока надевал тапочки, зная, что сейчас она выйдет и в коридоре станет шумно, и от этого ожидания ему становилось удивительно спокойно и хорошо на душе.
— Физкульт-привет работникам автотранспорта! — говорила Танечка, появляясь в коридоре.
— Ела? — сурово спрашивал Ворона, хотя отлично знал, что без него Танечка не сядет за стол.
— Ждала Ваше Автобусное Превосходительство!
— Я мог задержаться, — бурчал он. — Девице двадцать лет, а без отца ни шагу.
— Совершенно точно, — соглашалась Танечка. — Критика, невзирая на родственные отношения, — залог здоровой семьи.
Ворона пожимал плечами и сокрушался: «Никакой серьезности».
…Около пяти часов их квартира оживала. На кухню выходили соседи, зажигали газ, говорили о разном. Альфред Иванович приходил вместе с Танечкой. Пока грелся обед, он разговаривал с мужчинами о политике и, хотя дочка прекрасно справлялась одна, все время поглядывал в ее сторону: не нужна ли помощь?
После обеда Танечка прибирала в комнате, а Альфред Иванович присаживался за письменный стол, чтобы «коллегиально» обсудить план покупок. Он записывал предложения «двух сторон», подводил черту, а уж затем шел к соседям, чтобы узнать — не нужно ли и им чего-нибудь: такой был порядок в квартире.
«Гастроном» находился за углом. Очередь в мясном отделе была небольшая, человек пять. Альфред Иванович присмотрел мясо для себя и для Дитрихсов и спокойно ждал. Кусок был небольшой, с сахарной косточкой и не очень жирный, пожалуй, в самый раз, а мясо прямо дышало от свежести и просилось в те щи, которые задумал Ворона.
— Для вас? — обратился продавец.
— Вот это и это…
— Так и знала, что мое возьмет, — с раздражением произнесла за спиной какая-то женщина. — Я на этот кусок сразу нацелилась.
— Всем хватит, — сказал продавец, — берите хоть целую тушу.
— Знаю я его, — забубнила женщина. — Берет, как профессор, а сам, понимаешь, кондуктор. Вишь, на первое ему мясо одно, на второе — другое. Вот
