подышать.
Дождь почти перестал, от мокрого асфальта поднимался запах летней пыли, прибитой водой, и где-то за корпусами дребезжал первый троллейбус. Город жил обычным вторником и не подозревал, что я вернулся, что в реанимации лежит единственный живой конвертер Искры, а на хвосте у нашей семьи висит программа с названием «Ответ на Пакт».
Двор я пересёк, прокручивая в голове список дел на сутки, и список этот рассыпался на пункте втором, когда я вошёл в холл Центра и услышал через приоткрытую дверь ординаторской голос Грача.
— … снова поверил в неизбежность, — говорил Грач глухо, на одной ноте. — В то, что бывают случаи, которые нельзя решить. Разумовский бы не отступил. Он бы вцепился и копал, пока не нашёл причину, потому что причина есть всегда. А я согласился со смертью практически сразу. Выходит, я так ничему и не научился. И все мои знания бесполезны, если первая же невозможная вещь запирает их на ключ.
Я толкнул дверь и встал в проёме.
— Что здесь происходит?
Шесть голов повернулись ко мне одновременно. Некоторое время в ординаторской стояла полная тишина. И я успел рассмотреть всех — серого Грача у доски, Зиновьеву, Тарасова с побелевшими ноздрями у окна, Коровина на стуле у двери, Ордынскую в углу, замершую с переплетёнными пальцами.
Выглядела моя команда так, как выглядит хирургическая бригада после потерянного на столе пациента, и для людей, не спавших вторые сутки, держались они достойно.
Первым опомнился Семён.
— Илья… — он поднялся, качнув стол. — Ты… Ты же должен быть в Османской империи.
— Был. Вернулся час назад, прямым дирижаблем, — Я вошёл и закрыл за собой дверь. — Шаповалов сказал, ночью вы потеряли пациента. Докладывайте.
Доложил Семён. Говорил он по делу, без оправданий, с хронологией по минутам, и за эти четыре минуты я зауважал его ещё на градус больше. Так докладывают лекари, успевшие понять, что разбор существует для дела.
Пациент Лощинин, сорок один год, обратился позавчера утром, с виду здоровый и подтянутый, а вместо жалобы привёз вердикт своего личного лекаря — потомственный маг при плановом осмотре Искрой заявил ему, что внутренний резерв исчерпан и жить пациенту до конца месяца.
Идеальные анализы при каменной печени и перикардиальном выпоте. Стернальная пункция, аспират, под микроскопом структуры, которых не бывает в живой ткани. Гипотеза Грача о суррогате на перфторуглеродах, несущем алхимическую программу. Сцинтиграфия с технецием — суррогат распределён по всему телу, без центра, без узла, который можно выключить. Через шесть часов после изотопа появились серебряные глаза, асистолия, окаменение миокарда. Смерть констатирована в шесть часов четырнадцать минут.
— Кто решился на изотоп? — спросил я.
— Я, — сказал Семён. — Риск оценивал в девяносто процентов. Шанс без этого ноль. Я подумал, что ты бы рискнул.
— Да, я бы рискнул, — сказал я. Семён моргнул, и я добавил: — И получил бы, судя по всему, тот же результат, потому что программа суррогата отреагировала на компрометацию. Мы упёрлись в механизм, заложенный тем, кто эту дрянь построил. С виной разберёмся, когда поймём, в чём она состоит, а для этого мне нужно увидеть пациента. Где он?
— В процедурной, — сказала Зиновьева. — Санитары из морга приедут к десяти, Гильдия запретила перемещать тело до приезда их эксперта, а эксперт едет из Владимира.
— Прекрасно. Значит, у нас есть час форы перед бюрократией. Карту, плёнки и сцинтиграммы — мне на стол. Идёмте.
В процедурной горела одна лампа, над кушеткой. Тело под простынёй лежало слишком ровно без малой осадки, с которой обмякает обычный покойник.
Я стянул простыню до пояса.
На Аркадия Дмитриевича Лощинина я смотрел впервые, и даже сейчас было видно, что при жизни он производил впечатление. Ухоженная бородка, дорогая стрижка, развитая мускулатура человека, бегающего по утрам. Веки застыли полуоткрытыми, и в щели между ними тускло отсвечивало серебро. От уголка губ по щеке тянулась засохшая дорожка с металлическим блеском, похожая на след припоя.
Его кожу я тронул тыльной стороной пальцев. Холодная и твёрдая. Такую пальцы хирурга встречают только на кальцинатах. Я положил ладонь на грудину и надавил, сначала умеренно, потом всем весом. С тем же успехом можно было давить на операционный стол.
— Печень? — спросил я.
— Каменная, бугристая, на четыре пальца из-под дуги, — отозвалась Зиновьева. — Пальпировали за двенадцать часов до смерти. Билирубин и трансаминазы при этом — норма. Идеальная норма, Илья Григорьевич, до самого конца. Суррогат рисовал нам анализы здорового человека, пока пациент превращался в статую.
Я взял правую кисть покойника. Пальцы согнулись туго, с сопротивлением, но согнулись. Локоть тоже дал несколько градусов. Периферия оставалась тканью, фронт окаменения шёл изнутри, от сердца и печени к поверхности, и до кистей дойти не успел. Я уложил руку на место и поймал себя на том, что размышляю о покойнике в настоящем времени. «Идёт», «не успел». Как о пациенте, которого ещё можно вести.
— Время от серебряных глаз до асистолии?
— Две минуты, — сказал Семён. — От асистолии до прекращения мероприятий — три. Компрессии были невозможны физически.
— Видел. Грудина как бетон, — я выпрямился. — Так. Карту и плёнки разложите мне в ординаторской, сцинтиграммы отдельно. И поделите между собой два часа сна, по очереди, это распоряжение. Мне нужно десять минут с ним наедине.
Зиновьева вдохнула, как перед вопросом, передумала и вышла первой. Семён задержался у двери на полсекунды дольше необходимого и тоже вышел. Дверь закрылась, шаги стихли, и мы остались втроём — я, мёртвый Лощинин и Фырк, перебравшийся с моего плеча на спинку кушетки.
— Двуногий, — сказал Фырк, и ехидство в его голосе притухло до рабочего минимума. — Можно я?
— Нужно.
Он спрыгнул на простыню. Контур его поплыл, шерсть налилась серым полупрозрачным светом, и в астральной форме Фырк нырнул в грудную клетку покойника, как в прорубь — ушёл целиком, и поверхность кожи не дрогнула.
Я ждал, глядя на серебряную щель между век. Секунд через десять в моей голове развернулась картинка. Наша связь с ним крепла и Фырк передавал её напрямую, без слов, и от этой трансляции заломило в висках.
Изнутри грудная клетка Лощинина выглядела пещерой. Своды из окаменевших рёбер смыкались над колоннами сросшихся сосудов, а в центре висело сердце, огромное в этом масштабе, серое, с поверхностью, в которой клетки спаялись в правильную решётку с гранёным блеском. Между камер не двигалось ничего. На любом уровне, до которого дотягивалось зрение духа.
— Слушай, ну тут полный финиш, — голос Фырка пришёл вместе с картинкой, — Триста лет живу, такого не видел. Клетки срослись в кристаллическую решётку, миокард сплошной, без полостей. Грач твой прав —
