– Да, очень, – согласился сэр Харвей. – Но мне не приходится выбирать. Я должен буду продать его сразу же, как только представится благоприятный случай. И когда будут оплачены дворец, жалованье слугам, еда, чаевые вашему парикмахеру и портному и множество других мелочей, которые мы приобрели за последние несколько дней, останется самая малость.
– Достаточно, чтобы оплатить наш переезд в Австрию? – осведомилась Паолина.
– Да, – ответил он. – И что же будет потом? Неужели вы думаете, что я стану спокойно смотреть, как вы голодаете?
– Мы не будем голодать, – заявила Паолина. – – Мы найдем себе какое-нибудь занятие. Я умею шить, а вам, быть может, повезет... за игорным столом.
– Жизнь, которую вы находили столь невыносимой рядом с вашим отцом? – спросил сэр Харвей с горечью в голосе. – Нет, я не позволю вам унизиться до такого. Вы выйдете замуж за графа и очень скоро – быстрее, чем вы думаете – забудете меня.
– Никогда! Никогда! – вскрикнула Паолина. – Верите ли вы мне или нет, но я люблю вас всем сердцем.
– Вы забудете меня, – повторил сэр Харвей.
В его голосе, выражении его лица было нечто, говорившее о том, что ее отчаянные мольбы наталкивались на такую твердую решимость, которую ничто не могло поколебать. Девушка всхлипнула и протянула к нему руки. Он даже не пошевелился и не притронулся к ней.
– Все уже решено, – бросил он. – Мы сейчас же возвращаемся на бал. Я объясню графу, что наши планы изменились и мы в самом скором времени покидаем Венецию. Я уверен, что это заставит его перейти прямо к сути.
– Сегодня вечером он сказал мне, что хочет сообщить мне нечто очень важное, – произнесла Паолина печально. – Я думала о том, как мне повезло, что мне не пришлось выслушивать все это. Я верила в то, что вы нуждаетесь в моей любви и она много значит в вашей жизни.
– Вы ошибались, – ответил сэр Харвей.
Лицо его было похоже на маску, но он избегал смотреть в ее сторону. Она приблизилась к нему на шаг.
– Дорогой мой, – произнесла она мягко, – я ваша. Неужели это ничего не значит для вас?
– Скоро вы станете женою графа, – отрезал он. – Пойдемте, нам уже пора.
– Никуда я не пойду, – заупрямилась Паолина. – Вы нужны мне. Я хочу быть рядом с вами. Как я могу допустить, чтобы другой мужчина прикоснулся ко мне? Как вы сами сможете это вынести?
По внезапно вспыхнувшему огоньку в его глазах и плотно сжатым губам девушка поняла, что ее выпад оказал свое действие. Судя по всему, ее слова сильно задели его. Однако затем он с видом официальной учтивости открыл перед нею дверь и поклонился ей.
– Гондола уже ждет, – произнес он.
– Не вынуждайте меня идти, – взмолилась она в отчаянии. – И если это так уж необходимо, быть может, вы хотя бы поцелуете меня один раз перед уходом?
Сэр Харвей повернулся на пятках.
– Нет, – коротко ответил он и, отойдя от нее, направился через анфиладу в сторону лестницы.
Паолина какое-то мгновение колебалась, после чего, так как у нее, как ей казалось, не было другого выхода, последовала за ним. Звук ее шагов по деревянному полу был словно отголоском слабых, замирающих ударов ее сердца. Она чувствовала себя узницей, которую вели к эшафоту, но сэр Харвей так и не обернулся.
Они в молчании заняли свои места в гондоле, и быстрая лодка устремилась к палаццо Гондини, где должен был состояться бал. Весь дворец был ярко освещен праздничными огнями, множество гондол еще высаживали своих смеющихся пассажиров в масках на покрытые богатым ковром ступеньки.
Внутри палаццо бальный зал был украшен великолепными, покрытыми вышивкой драпировками и занавесями, гармонировавшими со стенами, выложенными самоцветами. Гигантские люстры и позолоченные подсвечники бросали отблески на роскошные наряды гостей, танцующих, играющих в карты, ужинающих в столовой и любующихся балетом в маленьком домашнем театре.
Сэр Харвей пробирался через толпу вместе с Паоли-ной, следовавшей за ним, пока они не заметили графа, стоявшего у входа в комнату для игры в карты и занятого беседой. Благодаря его высокому росту его нетрудно было обнаружить даже в столь многолюдном месте.
Сэр Харвей приблизился к нему. Граф обернулся, издав изумленное восклицание.
– Мой дорогой сэр Харвей! – приветствовал он его. – Я думал, что вы и ваша сестра уже удалились к себе.
Граф взял холодную руку Паолины в свою и поднес ее к губам.
– Ночь была темной и пустой, и вдруг перед нами взошло солнце, – произнес он мягко.
– Мы вернулись, – объяснил сэр Харвей, – потому что дома, как выяснилось, нас ждали очень важные известия, требующие моего возвращения на родину. Это означает, что нам, вероятно, придется немедленно покинуть Венецию. После того, как вы были столь добры к нам, было бы верхом неучтивости оставить вас, не попрощавшись.
– Вы покидаете Венецию!
Граф явно был глубоко потрясен этой новостью. Он даже как будто побледнел.
– Сожалею, но это необходимо, – ответил сэр Харвей, – и моя сестра тоже в отчаянии от того, что ей придется расстаться с нашими новыми друзьями.
– Но вы не можете так просто уехать! Это немыслимо! – воскликнул граф. – Пойдемте со мной, мне надо кое-что сказать вам. К счастью, я прекрасно знаю этот дворец.
Он проводил их через толпу туда, где немного в стороне виднелась дверь, частично скрытая драпировкой из дорогой парчи, расшитой жемчугом, и распахнул ее.
– Эта дверь ведет в личные апартаменты, – пояснил он. – Я уверен, что наш хозяин, с которым я давно дружен, не станет возражать, если я приглашу вас пройти туда.
– Прошу прощения, – вставил сэр Харвей, – но я присоединюсь к вам через несколько минут.
Он отошел без дальнейших объяснений, а граф между тем посторонился, давая Паолине первой войти в дверь. Она бросила последний отчаянный взгляд через плечо. Ей было прекрасно известно, почему сэр Харвей ушел, и девушка почувствовала почти непреодолимое желание броситься вслед за ним, сказать ему, что он не имеет права поступать так с нею, что она пойдет за ним всюду, куда бы он ни направился. Но она понимала, что он не станет ее слушать, а только рассердится на нее за то, что она ослушалась его.
Внезапно почувствовав себя совершенно одинокой и беспомощной, Паолина переступила порог и услышала, как граф вошел вслед за нею и закрыл дверь. Они оказались в маленькой, превосходно обставленной гостиной, освещенной лишь несколькими свечами, бросавшими слабые отблески на атласные подушки, покрывавшие низкую кушетку.
– Входите и садитесь, – обратился к ней граф.
Словно в оцепенении, не в состоянии воспринимать что-либо вокруг себя, Паолина повиновалась. Она уселась на кушетку, сложив руки, в ожидании неизбежного. Некоторое время граф не сводил с нее глаз и затем испустил глубокий вздох.
