Паолина ничего не ответила. Она только стояла рядом с ним неподвижно, будто статуя, в ожидании прибытия дожа и его супруги. В предвкушении важного события толпы людей стали собираться вокруг, расположившись в гондолах и окнах соседних домов.
– Вот они! – воскликнул граф, и Паолина увидела приближавшуюся к ним пышно разукрашенную гондолу дожа с окнами из чистейшего стекла и подушками из малинового бархата. Хотя их визит был частным, дож был одет в мантию из золотой парчи и особой формы головной убор с золотистой каймой – знак его сана. Супруга дожа, которая была уже в годах и передвигалась с трудом, также носила парчовую накидку с длинным треном.
Когда они вышли из гондолы, граф низко поклонился и произнес официальную приветственную речь, а Паолина присела в глубоком реверансе. Затем его светлость с женой проводили в парадные залы дворца на втором этаже, украшенные букетиками белых цветов, перевязанными лентами того же цвета. Там их приняла тетушка графа со спокойным достоинством прирожденной аристократки, между тем как церемониймейстер приказал подать закуски на золотом подносе: вино, сладкие пирожные и особого рода свадебный каравай. «Символ плодовитости!» – пояснила графу одна из его пожилых родственниц с кислым видом, словно она сомневалась в действенности этого средства.
Паолине казалось, что она была слишком ошеломлена происходящим, чтобы испытывать какие-либо чувства, но слова этой женщины заставили ее встрепенуться от страха. Как она сможет носить под сердцем детей мужчины, которого она совсем не любила?
Покончив с закусками, высокие гости уселись на два высоких трона, возвышавшихся в конце зала. Перед ними поставили обитые бархатом скамеечки для ног, затем сэр Харвей вышел вперед, взяв под руку Паолину. Она подавила в себе порыв броситься ему на грудь, понимая, что если она позволит себе хоть малейшее проявление привязанности к нему или наоборот, то самообладание может покинуть ее и им обойм грозит бесчестие.
Высоко подняв голову, она покорно дала ему подвести ее к одной из обитых бархатом скамеечек и по знаку дожа преклонила колени. Граф передал дожу великолепное жемчужное ожерелье, и тот осторожно взял его своими тонкими, покрытыми голубыми прожилками пальцами.
– Пусть чистота этих драгоценных даров моря найдет свое отражение в чистоте вашего сердца и помыслов, – произнес он своим добрым старческим голосом. – Пусть вам будет даровано столько же лет счастья со своим избранником, сколько жемчужин в этом ожерелье.
– Благодарю вас, ваша светлость, – с усилием выговорила Паолина, и когда она почувствовала, как пальцы дожа застегнули ожерелье на ее шее, ей вдруг показалось, что ее навеки сковали стальной цепью.
«Жемчуг – к слезам», – подумала она и вспомнила невольно, что то самое ожерелье, принадлежавшее мертвой женщине на погибшем корабле, принесло ей немало слез, но вместе с тем и самое большое счастье в ее жизни. Теперь счастье ушло навсегда, и это новое ожерелье, каким бы оно ни было прекрасным, могло принести ей только слезы до конца ее дней – она была убеждена в этом. Слезы сожаления и тоски по тому, что ушло безвозвратно – по человеку, без которого вся ее жизнь казалась пустой и бессмысленной.
Граф помог ей подняться и надел ей на палец обручальное кольцо. Огромный бриллиант блестел и искрился в пламени свечей.
– Basa! Basa! Горько! Горько! – закричали собравшиеся, как было принято в таких случаях.
Граф обнял одной рукой Паолину и хотел было поцеловать ее в губы, но она подставила ему щеку. Когда он поцеловал ее, она бросила отчаянный взгляд на сэра Харвея и заметила, как вдруг преобразилось его лицо. На какое-то мгновение в его глазах вспыхнуло пламя гнева, но тут же исчезло.
Обряд был завершен. Супруга дожа поцеловала Паолину и затем повернулась к графу, чтобы поздравить его.
– Она просто очаровательна, Леопольдо! – улыбнулась она. – Какую чудесную пару вы составите вместе! Вся Венеция захочет отпраздновать вместе с вами это событие.
После этого Паолину представили родственникам графа и все присутствовавшие непринужденно беседовали друг с другом, пока дожу и его жене не пришло время покинуть палаццо графа.
– Вы так прекрасны, что мне с трудом верится в то, что отныне вы – моя, – прошептал граф на ухо Паолине, но тут его тетушка знаком дала ему понять, что ему необходимо уделить внимание некоторым из высокопоставленных гостей, и девушка оказалась рядом с сэром Харвеем.
Она взглянула на него немного жалобно.
– Мне все время кажется, что это всего лишь дурной сон и я скоро проснусь, – пробормотала она.
– Оглянитесь вокруг, – резко произнес он в ответ. – Этот дворец отныне ваш. Вы видите эти картины? Можете ли вы определить стоимость мебели? Заметили ли вы золотое блюдо, на котором нам подавали закуски?
Паолина покачала головой.
– Я вспоминала о том, как счастливы мы были и как сильно проголодались в то утро, когда впервые завтракали вместе в маленьком домишке Гаспаро, вскоре после того, как нас обоих спасли из волн моря. Помните ли вы, каким жестким был цыпленок и как прокисло вино? И все же для нас не существовало более вкусной еды.
– Ваше платье было измято и порвано, – подхватил он. – Однако вы выглядели в нем еще более прекрасной, чем сейчас.
– Потому что тогда я была счастлива, – промолвила она.
– Ни любовь, ни счастье не выдерживают испытания нищетой, – заявил он убежденно.
– Кто вам это сказал? – возразила Паолина. – Женщина, которая прежде всего никогда по-настоящему вас не любила? Я часто думала о том, что именно роскошь, а не нищета в конце концов губит любовь.
– Вы сами знаете, что значит жить в бедности, – заметил сэр Харвей. – Неужели вы действительно хотите вернуться к такой жизни? Подумайте о тех меблированных комнатах, которые вы мне описывали, в Неаполе, в Риме, в маленьких городишках по всему побережью. Хватит ли у вас сил снова пережить все это?
– Рядом с вами? – спросила Паолина. – Они покажутся мне раем, если вы будете вместе со мной.
– Вы сошли с ума, – отозвался он раздраженно. – Посмотрите вокруг и однажды вы будете благодарны мне за то, что у меня было больше здравого смысла, чем у вас.
– Даже если я доживу до ста лет, я никогда не прощу вас за то, что вы отняли у меня единственную настоящую радость, которую я знала в своей жизни, – ответила Паолина тихо.
– Какую же? – спросил он почти невольно.
– Мою любовь к вам, – отозвалась Паолина.
Глава двенадцатом
По возвращении в палаццо сэр Харвей отослал Паолину в ее спальню.
– У вас есть почти два часа, чтобы отдохнуть и подготовиться к венчанию, – сказал он. – У меня сейчас много дел!
