Это позволяет нам увидеть в другом нечто невысказанное, но крайне важное, ощущаемое как истинное. Теория не дала бы это почувствовать. Когда я анализирую с позиции конкретной теории, я уже заранее знаю, что должно произойти. В этом состоит опасность традиционного анализа; как только я начинаю анализировать другого, между нами возникает дистанция, и это препятствует истинной связи. Анализ – это ответ из прошлого, идущий от моих прошлых знаний и опыта, влияющих на восприятие настоящего. В этом трудность попыток слушания; получается услышать лишь часть личности – обычно мы заранее знаем, что хотим услышать, а не просто слушаем. И тогда я найду лишь то, что «там должно быть» в соответствии с теорией, однако психотерапия должна быть поиском того, чего мы еще не знаем. Всякая теория раскрывает лишь часть сложного целого, которым является человек. Любая психологическая проблема – это функция всей личности.
Нет смысла спрашивать, что делать, когда во время терапии в голову начинают лезть теоретические измышления. Мы будем искать новые теории, новые формулы, новые авторитеты и так до бесконечности. От теории просто так не избавиться – можно лишь осознать проблему. Пытаться не думать о теории – то же самое, что пытаться не думать о розовых слонах. Это нескончаемая внутренняя борьба. Но если мы поймали себя на том, что пытаемся использовать теорию, размышления прекращаются сами собой. Если же мы не осознаем свое понятийное мышление, вся картина снова искажается. Важно при этом не иметь конкретных мотивов, потому что любой мотив хотя бы отчасти эгоистичен. Надо просто понимать, что, начиная теоретизировать, мы создаем психологическую дистанцию. Только чистое сознание сможет снова успокоить наш разум. Поэтому не стоит пытаться противиться теориям; так мы лишь создадим новый конфликт. Точно так же нужно быть осторожным с мыслями вроде «действуя именно так, я поступаю как хороший терапевт».
Амбициозный, завистливый, жадный, испуганный, напыщенный или тщеславный терапевт не способен сочувствовать. Однако каждый из нас грешит хотя бы одним из этих качеств. Когда они начинают проявлять себя в процессе терапии, мы стараемся от них дистанцироваться, перенося на другого человека. Сходным образом трудно выдерживать страх и отчаяние другой личности, потому что мы начинаем ощущать их как свои. Уловив одно из этих чувств, мы можем начать давать хрестоматийные интерпретации либо мы можем поддержать молчаливое восприятие, не комментируя и не вынося суждений. Эта тишина создает особое пространство, в котором нет ни тебя, ни меня. И в это пространство может проникнуть все то, что не поддается умозрительному осмыслению. Если мы по-настоящему открыты, то может произойти, говоря словами Кришнамурти, «прозрение в то, что есть» (Krishnamurti, 1991). Это прозрение, в отличие от психологического термина «инсайт», означает полностью новый тип восприятия всех вещей такими, какие они есть, без завесы предыдущих знаний. Такое прозрение мгновенно, оно приходит в форме внутреннего осознания, захватывающего и тело, и разум. Теории же препятствуют этому прозрению, потому что заставляют разум мыслить только в одном, заданном направлении.
Подчинение тому, что есть: недвойственный подход к страданию
Всем психотерапевтам приходилось работать с людьми, переживающими боль от той или иной необратимой жизненной ситуации (хронические болезни, потери и др.). Именно в этой работе терапевт не может слепо полагаться на теорию; к пациенту он должен подходить в первую очередь со своим личным, человеческим миросозерцанием. Недвойственная перспектива помогает нам особым образом подходить к болезненным ситуациям. Эта стратегия помогает терапевту справляться с собственными проблемами и облегчать страдание другого. Само собой разумеется, что вслух в процессе терапии этот подход не проговаривается.
Недвойственный подход зиждется на одном очень важном допущении: наша вселенная совершенна, и любое событие – часть этого безупречного порядка. Поэтому все нужно принимать таким, какое оно есть, даже если нам это не нравится или мы не можем этого понять. Недвойственный подход по отношению к страданию указывает нам на необходимость подчиниться тому, что есть. Речь идет о радикальном принятии всего, существующего в нашей реальности. Радикальное принятие вовсе не подразумевает пассивности, бездействия, покорности, уступчивости и беспомощности. Принять – значит увидеть всю тщетность попыток убежать от ситуации; человек просто принимает ее, понимая, что за всем стоит трансцендентное измерение. Страдание не бывает случайным, всякое страдание – часть более масштабного процесса. И всякое действие должно проистекать из этой позиции, а не из отрицания того, что есть. Подчиниться ситуации – не значит пассивно принять ее; человек приобретает при этом более широкую перспективу, которая позволяет справиться с любой трудностью. После того как сделано все возможное, человек осознает беспомощность Эго и окончательно принимает ситуацию, позволяя ей разворачиваться самостоятельно. Поэтому принятие – это не героизм и не навык, которым можно овладеть. Если же мы, напротив, пытаемся сопротивляться тому, что есть, сразу же возникают трудности. Чем больше мы погружаемся в злобу и страх, тем больше способствуем страданию, в то время как принятие позволяет сохранить внутренний покой – мы попадаем в самый глаз бури. Само собой разумеется, что как и духовные практики, принятие и подчинение ситуации могут использоваться как механизм защиты, как способ избегания необходимых действий и уклонения от ответственности. Терапевт должен также уметь различать чреватое трансформацией подчинение и мазохизм. В последнем случае человек бессознательно вовлекается в постоянное причинение боли и страданий самому себе, реализуя модель «беда не приходит одна»[103].
Даже если терапевт чувствует, что та или иная ситуация требует подчинения высшей воли и принятия, это решение не должно идти от Эго. Ведь Эго может крепнуть и утверждаться за счет этого. Понимание необходимости принятия может быть полезно, но настоящее подчинение ситуации может возникнуть только спонтанно, подобно снисхождению благодати. Признание этого – уже акт принятия. Более того, человек не может одновременно принимать ситуацию и желать ее изменить – это противоречие, самообман. Например, после нескольких лет болезней, стресса и депрессии одна женщина с хроническими болями спонтанно перестала думать об улучшении своего состояния. Несмотря на продолжающуюся боль, ей стало намного лучше и спокойнее. На то не было никакой сознательной причины; это произошло само собой, без вмешательства Эго.
Выросшим в страхе людям бывает нелегко подчиниться ситуации – чтобы чувствовать безопасность, им необходимо контролировать все вокруг себя. Ведь еще с детских времен им не хватает базового доверия. Подчинение будет тяжело переживаться и теми людьми, которым трудно выносить болезненные аффективные состояния. Без предварительной психотерапевтической работы, направленной на усиление сопротивляемости аффектам, недвойственный подход может принести больше вреда, чем пользы – ведь попытки подчинения ситуации способны вызвать сильнейшую тревогу фрагментации. Однако после необходимой работы по ослаблению этой тревоги, недвойственный подход может стать важным терапевтическим средством. Говорят, что отдать можно лишь то, чем ты обладаешь; человек с хрупким и неразвитым Эго не сможет по-настоящему подчиниться ситуации и принять ее (Hidas, 1981). Однако я не думаю, что это справедливо для любой ситуации. Человек всегда может отдать часть себя. Многие эмоционально неустойчивые люди обладают глубочайшей духовностью и сильной верой.
Нельзя не признать, что сама идея подчинения противоречит нашим культурным императивам независимости, самостоятельности и активности. Мы любим разглагольствовать о величии человека. Нас учат всего добиваться трудом и настойчивостью. Однако для подчинения и принятия этого не нужно. Наоборот, мы должны попытаться ничего не делать, только воспринимать и позволять быть. Овладеть практикой подчинения невозможно, ведь Эго никогда не отпустит себя. Подчинение возникает спонтанно, как только человек начинает по-настоящему понимать суть ситуации. Так или иначе, с точки зрения недвойственности, изолированное, независимое Эго есть иллюзия. В таком случае страдание не может быть «моим» или «твоим» – оно просто случается (Parsons, 2002). Осознание этого – лучшее средство от страдания, но большинству из нас оно недоступно.
Терапевтическая работа с конкретной личностью ценна еще и потому, что анализ структуры личности и ее развития позволяет избавиться от идентификации со своей личной историей. Мы начинаем видеть, что отличительные черты личности, такие, например, как настоятельная потребность в успехе и признании других, зачастую являются попыткой компенсации, мимикрии или просто установления связи с теми качествами, которых мы были лишены в процессе развития из-за трудностей с объектами самости. Эти стороны личности нельзя игнорировать, ведь такое суждение может спровоцировать внутренний конфликт с различными частями самости. Необходимо понять, что наша история развертывается так, как нужно, а наша действующая личность не есть наша истинная сущность.
