— Вперед мои храбрые смоландцы. Проучим варваров. На нас смотрит сам король! — скомандовал.
Сшиблись! Зазвенела сталь искры высекая. Пока люди рубились, лошади храпели от злобы, наровили укусить друг друга. Лягались. Сафонов еще в начале схватки заметил офицера, который повел шведов в бой. Уж больно знакомым показался профиль его.
— Нечто Фредберг — подумал. — Иль показалось?
Сафонов рубил не глядя, не останавливаясь, и прокладывал путь к нему. Глаза заливала кровь, видимо чей-то клинок скользнул по его голове. Взгляд безумен и сумасшедший взор неотрывно ловит дьявольскую фигуру врага. Страшная сеча продолжалась.
Дрогнули шведы. Стали разворачивать своих коней. А безжалостная сталь продолжала доставать их серые спины, да головы. Полковник шведский тоже забеспокоился, закрутился на месте, назад посматривал. Хотя рубился он знатно. Не один из драгун-ярославцев уже пал от его руки. Капитан упрямо прорубался к нему. Ну вот и встретились! Фредберг! Он!
— Ты жив, щенок! — Чуть голубые, почти бесцветные, глаза злобно смотрели на капитана. Схлестнулись. Взвизгнула и тускло блеснула сталь клинков. Еще раз, еще.
Скалился Фредберг, победу предвкушая:
— Сейчас ты за все получишь, мальчишка!
Сафонов рубился мощно, не уклоняясь и принимая удары. Все происходило, как во сне. Едва заметное движение руки, изменяющей полет клинка, наклон головы, груди, есть торжество или опасность. Мысль в миг угадывает обман или намерение, рассчитывает, отражает и сама готовит ответный удар. Пропусти этот миг и торжествовать будет противник. Тяжело было Андрею, кровь мешала из головы рассеченной, но и с лица противника исчезла улыбка презрительная. Губу закусил, пот заливал лицо, устал видно. Изловчился Фредберг, поводья бросил и рукой освободившейся пистолет вырвал и выпалил не целясь. Еле уклонился Андрей, рухнул, за голову лошадиную прячась. Конь верный и принял пулю в себя. Захрипел, кровь разбрызгивая, назад завалился, увлекая Сафонова с собой. Но и с земли смотрел он на Фредберга с ненавистью.
Добивать капитана было некогда, Фредберг увидел, что король в опасности, развернул коня.
Афанасий зарубил одного, другого, все к королю пробивался. Осталось лишь двое против него. Один тучный, чуть моложе Хлопова вперед бросился, собой прикрывая, Схватились. Недолго продержался Стольхаммар против Афанасия:
— Эх, вояка, — успел подумать Хлопов, отбивая первые два удара подполковника, — не сдюжить тебе, а вот так! — нанес удар ответный, и залился кровью старый Стольхаммар, пополз с коня, завершая свой путь на земле. В тот же миг выстрел грянул, за грудь схватился Афанасий, ожгло огнем и болью нестерпимой, в глазах потемнело. Палаш выронил, к гриве конской склонился.
— Нешто конец? — мысль мелькнула.
Тот стрелял, что последний с королем остался.
— Король уходить надо! — вскричал майор Гейнц, выбрасывая разряженный пистолет. Карл молчал и не повиновался.
Уходило сознание, Афанасий из последних сил держался за гриву лошадиную, чтоб наземь не упасть. Сквозь пелену черную пистолет разглядел в ольстре, потянулся рукой, выдернул:
— Убью! — прохрипел, прицелиться пытался. Дрожала рука, в глазах двоилось, вместо короля с майором, видел четырех всадников. Выстрелил. И умер тут же.
Заржала раненная лошадь под королем, оседать стала на задние ноги, на бок заваливалась. Карл легко спрыгнул на землю, с сожалением глянув на умиравшее животное. Бросил коротко:
— Гейнц, коня!
Майору ничего не оставалось, как отдать тут же своего. Фредберг подлетел со стороны:
— Король, быстрее к мельнице. — не дожидаясь ответа, схватил поводья, и уводил, уводил Карла от места схватки. Три или четыре драгуна следовали за ними. Доскакали до мельницы.
— Пистолеты взять всем. — приказал Фредберг.
Ворвались внутрь. Дверь подперли. Перезарядили оружие. Двух русских драгун, что подскакали к мельнице за ними, удалось пристрелить. Вдалеке маячили другие. Король безмолвствовал. Он даже не пытался достать шпагу, а стоял посреди помещения, скрестив на груди руки.
— Да черт возьми, — подумал Фредберг, — что с нашим Карлом?
Внезапно русские исчезли. Шведы, окружавшие короля, еще долго пребывали в недоумении куда девался противник. Все было просто. Подошедший пехотный полк отогнал Ярославских драгун.
Ох, и горевал же Сафонов, хороня своего старого воспитателя. Даже суровый МакКорин прослезился, хотя никогда не слыл сентиментальным. Насыпали драгуны холм высокий. Прямо на берегу Городенки, напротив села под названием Красный Кут.
— Странные вы русские. — сказал потом Дуглас Андрею.
— Почему?
— Да не понять мне вас. То рабское унижение вижу, суеверия глупые, в приметы, сглазы, прочую чушь, то молодечество, отвагу богатырскую, готовность жизнь свою отдать, не раздумывая, за крестника, за красну девицу, за мать, за землю, за царя, за веру. Повезло Петру вашему!
— В чем повезло-то, Дуглас?
— В том, что слуг таких имеет государевых! А я вон, что? Одному служил, другому, теперь вот с вами против шведов дерусь. А ведь служил и у них. Мог ведь быть сейчас там. — кивнул головой, в сторону, где шведы могли быть.
— Жалеешь что ль?
— Жалею! — Андрей покосился недоверчиво на шотландца.
— Жалею, что сразу к вам не попал — захохотал МакКорин, обнимая Сафонова. И тот засмеялся. — Хорошо мне с вами. Deo gratias[34]. что встретил вас. Жаль, эх, как жаль Афанасия. Ворчлив был старик, да славен. Скольких я потерял за свою долгую службу, а плачу впервые. — опять смахнул слезу шотландец. — и не стыжусь этого.
— Да, — вдруг вспомнил Сафонов. — я ж этого встретил, пса поганого, Фредберга!
— Тью-ю! — присвистнул от удивления Дуглас.
— И не убил! — мотнул головой.
— Живой, значит, стервец. Эх, жаль, что не убил! — с ненавистью проговорил шотландец.
— Ловкий черт! — признал Андрей, — хотя я и доставать его начал, исхитрился выстрелить. В лошадь мою попал, а после утек. Побежал тех спасать, что возле мельницы оставались. Не иначе генерал там был шведский. А потом, когда мы осадили их, уже и пехота подошла, пришлось ретироваться. Ускользнул. — с сожалением закончил Андрей свой рассказ.
— Не волнуйся, капитан, — Дуглас по плечу его похлопал. — Война не вся. Раз здесь он, знамо встретимся.
Глава 21 Дело было под Полтавой
Я больше не могу, господин, слезай.
Кажется пришел конец.
Карл Снойльски, поэт, автор «Шведских картин», строки из стихотворения «Пожарная лошадь», символизирующие шведский народ
Сичевики сказали:
