у него закололо в боку, и он стал замедляться. Случилось это у кирпичного дома, стоящего боком к дороге. Дома песочно-грязного, окруженного обычными для Копытово огороженными участочками, на которых росла картошка. На балконе третьего этажа среди маек и треников висели два полиэтиленовых пакета. Все это Родион запомнил с неожиданной ясностью и потом много раз вспоминал и этот дом, и пакеты, и остальное.
У крайнего подъезда этого дома стоял старый человек и расчесывал свою старую, некрасивую жену, которая продавала разложенные на газете сливы. И, собственно, это было все: старый человек расчесывает старую жену, а она продает сливы.
Родион отвернулся. Потом посмотрел опять. Больше всего его потрясло, что перед ним был самый обычный старик, заурядный и внешне скучный, как и все Копытово. Не сказать, чтобы лицо его выражало какую-то особую нежность. И не сказать, что лицо его супруги было трепетным или романтическим. Она сидела, откинув назад голову, пока он расчесывал ее редкие волосы.
И этот старик с расческой мгновенно обрушил всю логичную теорию Родиона. Весь внутренний разговор на крыльце испарился в одно мгновение.
«Я тоже так хочу! И так обязательно будет!» – подумал Родион и опять сорвался в бег. Теперь он боялся оборачиваться, потому что опасался утратить ощущение чуда. Тот кадр, ту вспышку, ту память. И это было именно чудо – разовое чудо, чудо, произошедшее только ради него. Он знал, что никогда никому об этом не расскажет, потому что вместе со словами можно потерять что-то важное, особенно если твои слова не поймут или отнесутся к ним равнодушно.
Родион был уже недалеко от ШНыра, когда с ним связалась Кавалерия и отправила его на холм на помощь Юле и Штопочке.
– Вечером мы вас сменим. Заступят Макс и Меркурий Сергеич.
Кладбище пегов, расположенное на холме, всегда навевало на Родиона тоску. Особенно безрадостным это место становилось зимой. Поднимаешься на холм, с которого ветер вечно срывает весь снег, а под ногами у тебя белеют кости. То в одном месте проглянут из-под земли, то в другом.
Штопочка и Юля ходили вокруг большой плиты с высеченными на ней именами пегов. Немного в стороне пасся Зверь. Крылья и передние ноги у него были спутаны: Штопочка не доверяла своему жеребцу. Бывали случаи, когда, увидев вдали собаку, Зверь бросался на нее, гнал по полю и, если она не успевала убежать, забивал ее копытами.
За спину у Юли был заброшен большой арбалет. Присаживаясь на корточки у плиты, Юля ножом счищала покрывавший ее мох.
«Гудар. Пленко. Не вернулись изболота. Мая 12-го дня, год 1871», «кобыла Хлыня, генваря 8, год 1809», «Красава околела въ лето 1799», «Альбатросъ, 1781», «Портсигаръ, 1916», «кобыла Ясыня. Разбилась въ нырке, от Хлубана».
Кто такие Гудар и Пленко? Оба пеги? Или один пег, а другой его хозяин? Кто такой Хлубан? Выжил ли он, когда разбился его пег? Видно, выжил, хотя камень об этом умалчивал.
– И что мы тут охраняем? – спросил Родион у Штопочки.
Та ручкой бича показала на кучу вросших в землю громадных камней:
– Кавалерия думает, что ведьмари попытаются захватить эту точку. С нее весь ШНыр просматривается.
– Серьезно?
Родион шагнул было к камням, но в тот же миг один из валунов, сорвавшись с места, со скоростью пушечного ядра пронесся мимо его виска. Не успей Родион дернуться в сторону, ему раздробило бы череп.
– Моя ловушечка сработала, – виновато сказала Юля. – Прости, забыла предупредить! Думала, ты сам догадаешься.
Родион оглянулся. Едва не прикончивший его валун врезался в землю и глубоко пропахал ее.
– Как ты это сделала? – заинтересовался он. – На трех иголках и листике? Вроде не должно было так далеко лететь!
– На четырех иголках и капле слизи из болота! – скромно поправила Юля.
– И слизь тоже?! – воскликнул Родион. – Да, хорошая смена подрастает! Надеюсь, других ловушек ты не ставила?
Юля скромно потупилась, и Родион, как человек многоопытный, поспешил отойти назад по своим собственным следам. Они сидели на плите и молчали. Изредка девица Штопочка орала на своего жеребца, принимавшегося грызть путы. Юля достала из рюкзака железный термос, выглядевший так, словно он долго служил мишенью для шнеппера.
– Чай с бергамотом? – предложила Юля, отвинчивая крышку.
– С бегемотом? Ну валяй, что ли, с бегемотом! – разрешила Штопочка.
– Вроде лето, а холодно как-то. Жаль, тут теплотрасса не проходит. Погрелись бы, – сказала Юля мечтательно.
Штопочка взглянула на нее с интересом. У нее тоже была непростая биография. Как-то зимой Штопочка ночевала в подъезде на картонках. Две ночи ничего, а на третью в четыре часа утра какая-то бабулька окатила ее ведром воды и воплями прогнала на мороз. Холод был лютый, все соседние подъезды закрыты. Одежда быстро покрылась ледяной коркой, которая ломалась на коленях джинсов. Полуживая от холода, Штопочка добралась до выхода на поверхность теплотрассы, залезла в бетонный короб с трубами, сделала свечу из полиэтиленового пакета, разделась, развесила сушить одежду и стала ждать, пока откроется торговый центр.
У Штопочки была своя методика, как питаться без денег. Поднимаешься и культурно сидишь за столиком, листая журнал. Нередко случается, что посетители оставляют недоеденную картошку, гамбургеры, кусочки обжаренной в масле курицы. Главное – успеть перехватить это прежде, чем все будет спущено в контейнер. Для этого можно, например, притвориться сотрудницей кафе, занимающейся уборкой. Однажды у себя на рукаве Штопочка обнаружила золотую пчелу и после обычных попыток избавиться от нее придумала кое-что получше. Она выкрашивала пчелу зелено-черной краской и обучала ее садиться на еду и на нос к слабонервным барышням. Результат был блестящим. Барышни разбегались, бросая нетронутые подносы. Выручка в кафе упала вчетверо, зато Штопочка прибавила в весе и была даже несколько обижена, когда ее забрали в ШНыр.
– Теплотрассы разные бывают. Лучшие – которые комбинированные с кабельными. Там хоть распрямиться можно, а то вечно на четвереньках плюхаешь и воды по колено… – сказал Родион Юле. – Бомжей-то не боялась?
Юля усмехнулась:
– Не бомжей надо бояться. Бояться надо приличных людей, когда они хотят кому-то нагадить.
Родион слез с камня и стал отжиматься. У него был свой способ греться.
– Тебе в ШНыре понравится! – между отжиманиями сказал он Юле. – Особенно городское выживание. Дадут тебе денег на три батона хлеба, и ты должна прожить неделю без крыши над головой.
– Ерунда. Я так месяцами жила, – хмыкнула Юля.
– Нет. Ты в коллекторах жила, на чердаках. И, извини, по тебе все это видно было. А тут надо так прожить, чтобы сил не потерять, а выглядеть так, словно ты живешь в «Национале» и спишь на ватках
