24 января 1945 года группенфюреру СС Эрнсту Кальтенбруннеру была вновь подарена поощряющая улыбка вождя. На этот раз вождем был сам фюрер.
В этот день начальник генерального штаба генерал-полковник Хайнц Вильгельм Гудериан посетил министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и разъяснил ему военное положение, заключив свой рассказ заявлением, что война окончательно проиграна. Перепуганный такой откровенностью фон Риббентроп помчался за поддержкой к Гитлеру. Взбешенный фюрер немедленно собрал совещание по текущему моменту, где заявил, что впредь он будет со всей строгостью карать любого военачальника за пораженческие высказывания такого рода.
— Каждый из моих сотрудников, — продолжал он, — имеет право обращаться с такими мыслями только ко мне. Непосредственно ко мне и ни к кому больше! Я самым решительным образом запрещаю делать обобщения и выводы! Это мое дело! С тем, кто в будущем будет утверждать в разговорах с другими, что война проиграна, будут обращаться как с изменником Родины, со всеми последствиями для него самого и его семьи. Я буду действовать решительно, не взирая на чины и положение!
По воспоминаниям Альберта Шпеера, никто не осмелился произнести ни слова, все выслушали фюрера и молча покинули помещение. Однако с тех пор на совещаниях стал появляться еще один молчаливый участник. Он держался совсем в тени, но само его присутствие производило эффект: это был шеф гестапо Эрнст Кальтенбруннер.
Заключительная его пародия была трагической. В последние недели жизни Гитлер был занят реализацией плана «Валькирия». Он постоянно говорил о том, что немецкий народ оказался несоответствующим великой миссии, а следовательно, должен погибнуть, чтобы не попасть в подчинение «ордам недочеловеков». Исходя из этой предпосылки, следовало не только истребить всю немецкую нацию, но и уничтожить все, что может способствовать жизни на территории опозоренной поражением Германии. В этом, собственно, и заключался план «Валькирия».
Эрнст Кальтенбруннер, в соответствии с этим самоубийственным решением, тоже решил уничтожить свое хозяйство. К сожалению, этим хозяйством были не только профессиональные шпионы и диверсанты, но прежде всего концентрационные лагеря, переполненные беззащитными военнопленными. Издав приказ об уничтожении в концлагерях всех заключенных, Кальтенбруннер практически подписал свои собственный приговор.
На Нюрнбергском процессе несколько раз упоминались политические убийства, в которых участвовали выпускники организованной Кальтенбруннером спецшколы «Ораниенбург», но главное предъявленное ему обвинение было связано с концлагерями и прежде всего с приказом об уничтожении военнопленных. Именно за это он и был приговорен к повешению.
На суде Кальтенбруннер вел себя, как разъяренный вепрь. Он бросался на своих обвинителей, с пеной на губах доказывая, что занимался только сбором информации в зарубежных странах, но как только кто-нибудь из его «подельников» начинал обелять себя при помощи фантазий о скрытом протесте против агрессивных планов Гитлера, Кальтенбруннер переключал свою ярость на предателя и рассказывал такие факты, что его собственная вина становилась очевидной. 16 октября 1946 года в здании нюрнбергской тюрьмы он был повешен вместе с остальными приговоренными Международным трибуналом.
По конституции своего телосложения Кальтенбруннер относится к ярко выраженным астеникам. Особенно это заметно при сравнении его с близким другом Отто Скорцени: при одинаковом росте, сходстве лицевых черт они разительно отличаются друг от друга. Насколько Скорцени атлетичен, гармоничен и собран, настолько Кальтенбруннер худосочен, слаб и болезнен. У него длинные, но слабые руки. Его собранность и трудолюбие окрашены подозрительностью, злобностью и мелочностью. Никто не мог бы упрекнуть Скорцени в излишней доброте или мягкости, но никто не смог бы назвать его и мелочным. Скорее, он был демонстративен: многие операции, проведенные Отто Скорцени, вовсе не требовали такой помпезности и шумихи. Он всегда использовал больше людей, чем этого требовали обстоятельства, но не из-за трусости, а из желания иметь побольше зрителей, поскольку главную роль во всех операциях он всегда брал на себя. Чего никогда не было с Кальтенбруннером. Даже в самом начале карьеры, когда ему нужно было утверждаться, на приступ австрийской госканцелярии он посылает своего адъютанта, а сам остается наблюдателем.
В соответствии с конституциональной типологией немецкого психолога Кречмера личность Кальтенбруннера можно определить и более точно. Вне всяких сомнений, он относится к шизотимикам, причем к подтипу «властных натур». Его агрессивность, о которой упоминают некоторые исследователи, мне кажется несколько преувеличенной. Во всяком случае, в детстве ее хватает лишь на конфликты с отцом; участие в юношеских дуэлях — скорее дань моде, чем самостоятельный порыв; в более зрелом возрасте подобных стремлений не наблюдается, зато очевидно стремление подавить внутренний стресс лошадиными дозами никотина и алкоголя. И вообще, он был очень интровертен, хотя и чрезмерно склонен к подражанию. Возможно, эта последняя черта — гипертрофированная подражательность — определяла весь его характер и судьбу. С раннего детства он пытается с этим бороться, но в конце концов подчиняется и идет по стопам отца. В дальнейшем он подсознательно подражает своим начальникам, вплоть до отмеченного нами пародирования.
Следует отметить, что подражательность у него не актуализированная, то есть подражает он не тому, что находится у него перед глазами (для этого он слишком интровертен), а определенному лицу и некой идее. Достаточно вспомнить его оголтелый антисемитизм, который у него проявлялся даже там, где выказывать его было не только бессмысленно, но и опасно, — на Нюрнбергском процессе.
Но нас интересует больше, к какому типу военачальников относился Кальтенбруннер. Если вспомнить его трудоголические бдения над разработкой конкретных программ для шпионов, задания которых в условиях проигранной войны становились бессмысленными, если учесть бесчеловечные приказы по уничтожению контингента концлагерей и его поведение на Нюрнбергском процессе, то сомнения в «зомбичности» его образа действий отпадают. Кальтенбруннер был настолько захвачен обуревавшими его идеями, настолько заискивающе искал одобрительной улыбки начальства, что ни о каком другом типе говорить не приходится. Следует также учитывать, что Кальтенбруннер никогда не привнес ни единой собственной мысли в те дела, которыми занимался. Он всегда лишь развивал «спущенные сверху» инструкции, иногда добиваясь значительного успеха, но никогда не оплодотворяя их собственными размышлениями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
