Пилот-крепыш Василий Лисин с набитым ртом пытался передать перипетии налета одними движениями рук и походил на немого. Потом, проглотив очередную порцию мяса, обрел наконец дар речи:
— Ну, думаю, прощай, мама! Прямо в пекло лезем — идешь на корабль так, словно каждое орудие, каждый пулемет только по тебе и стреляет. Площадь-то корабля с высоты — с гулькин нос, а весь огнем ощетинился. Думается, любой метр палубы бьет по тебе. Трассирующие пули вокруг шмыгают. Ну, было бы их не видно — одно дело, а ведь они, шельмы, сами показывают: вот выше пролетела, вот ниже… Зенитные снаряды стонут кругом. Иногда этакий огненный всплеск, а потом ватный комочек так близко распустится, что чувствуешь, будто шатнуло машину…
— У меня тоже… — поддержал его второй новичок Александр Семенов. — Хана, думаю. Такая плотность огня — не пройти. А прошли! Прошли!
Ободренный поддержкой товарища, Василий Лисин уверенно заключил:
— Хреново стреляют франкисты! Да будь я на их месте…
— Хреново! — согласился с оценкой товарища Александр Семенов.
Исключение в компании составлял, пожалуй, Илья Базаров. Дело в характере. Летчики — народ довольно шумливый. Это, наверное, в известном смысле определяется их работой. Сколько бы мы ни летали, а большее время все же находимся на земле и как бы без дела. А ребята ведь молодые, горячие, здоровые — кровь с молоком. Как тут не прорваться неуемной энергии в острой шутке, громком разговоре, ведь в то время в воздухе не с кем было словом перемолвиться даже по крайней необходимости. Ну а о такой встряске, как бой, — и говорить не приходится. Так вели себя все, но только не Базаров. Не был Илья и скептиком, как его тезка из романа Тургенева «Отцы и дети».
Невысокого роста, щупленький, он выглядел моложе своих лет, казался подростком. Всегда спокойный, даже несколько медлительный, Илья и в самом горячем споре не повышал голоса. Другое дело в воздухе. В нем будто просыпался другой человек. Он вел бой энергично, грамотно, инициативно и хитро, был надежным товарищем. Он одним из первых принимал участие в том воздушном бою, когда мы, несмотря на опытность и увертливость хитрого противника, все-таки сбили самолет-разведчик. Правда, и доставалось ему тоже частенько. Не раз привозил он больше других пробоин в фюзеляже своего самолета… Однако самообладание, спокойствие и юмор не оставляли его никогда. На разборах он первым подтрунивал над своей незадачливостью, но говорил об этом спокойно, сам додумывался до причин той или иной ошибки, видел пути ее устранения. Анализ своих действий он вел чрезвычайно четко, не упрямился и не горячился, когда его критиковали другие.
Со стороны в этих случаях могло показаться, будто речь идет не о нем, даже мало его касается. Но за этим кажущимся спокойствием скрывалась большая сила воли, упорство и умение в острых ситуациях держать свои нервишки в ежовых рукавицах. И после боя, когда другие, распаленные победой и миновавшей опасностью, не в силах сдержаться, экспансивно рассказывали о перипетиях схватки и остывали не скоро, Илья, не торопясь, вылезал из кабины самолета и внимательно слушал сбивчивые рассказы и, будто исподволь, вставлял свои дельные замечания.
Я с некоторой задумчивостью оглядел лица ребят. Глаза новичков аж светились, а выглядели они, будто вышли из парной (эх, попариться бы сейчас в бане Бобруйского гарнизона!). «Старики» же рядом с ними казались чересчур загорелыми и обветренными, равнодушными. Но я-то знал, что это не так. «Старики» взволнованы не меньше, если не больше. По-моему, к боям нельзя привыкнуть. Ведь любой из них может быть для тебя последним. И ты это все с большей ясностью сознаешь, теряя боевых друзей. На рожон скорее полезет новичок, чем опытный солдат. Впрочем, именно тем опытный солдат и ценен, что сознает меру риска и если рискует, то наверняка, ясно отдавая себе отчет в поступках и в возможных последствиях. Зная характер, привычки и повадки противника, опытный солдат как бы заранее предполагает могущую возникнуть ситуацию и порой незаметно для себя словно «проигрывает» течение предстоящей схватки, перебирает сотни, если не тысячи вариантов, пользуясь своим опытом, трудным или горьким, или примером своих друзей, живых и мертвых.
Настоящий опыт ведения войны вырабатывается в ходе войны. Но это делается скорее и успешнее при условии, если солдат заранее хорошо подготовлен, знает военное дело, владеет оружием. Да разве может быть иначе? Смешно сказать, будто человек, никогда не игравший, может сесть и этак вдруг сыграть на фортепиано нечто сложное. «Чижик-пыжик» не в счет. А искусство боя куда сложнее игры на фортепиано или за шахматной доской…
Так думал, вероятно, не я один. А командир эскадрильи Платон Смоляков, хмуро глянув на новичков, столь опрометчиво и нелестно отозвавшихся об эффективности зенитного огня, сказал:
— Не спешите, братцы, с выводами. Рановато… Учтите и то, что крейсер и эсминцы находились в движении и была волна. Это мешало противнику стрелять точнее. Нельзя исключить возможность, что кто-то из нас тоже «пахал» пулями воду около борта крейсера или эсминца… Вы не видели еще, как зенитным огнем куда меньшей плотности и силы сбивали наши самолеты. Не надо, товарищи, спешить с выводами.
Новички оглядели спокойно-сосредоточенные лица своих более опытных друзей и усердно принялись за еду, будто стараясь наверстать упущенное за разговором. Мне понравилось и то, что сказал Смоляков, и то, как он это сделал: без лишнего нажима, по-хорошему, без ненужного окрика. Он будто говорил с самими старыми своими пилотами. Так умел беседовать со своими воспитанниками Евгений Саввич Птухин. У Смолякова, как и у всех нас, его школа.
Воспоминание о Е. С. Птухине увлекло меня, но я но забыл, что уехали мы завтракать, не дождавшись ответного звонка с КП ВВС. Я почувствовал, что насытился. И с некоторым нетерпением стал ждать окончания завтрака.
На аэродроме у телефонов застаю улыбающегося Ивана Панфилова. Его звено оставалось дежурным.
— Что сказало начальство, Иван?
— Догадался?!
— Догадываюсь…
— Вот и хорошо, — ответил Панфилов, собираясь завтракать.
— Как дело было? Не томи.
— «Как да как»… Сижу у телефонов, грызу травинку. На апельсинчики поглядываю: какой бы это сорвать на заедочку перед завтраком. А деревья метрах в пятидесяти. Отойдешь — зуммер можешь не услышать. Ну, думаю, съешь апельсин, еще сильнее голод почувствуешь. Терплю. Но ощущение такое, будто перед посадкой в зубоврачебное кресло: «Даст начальство «дрозда» по первое число, как узнает про нашу вылазку!» Вот и сижу, грызу травинку, убеждая себя, что идти за апельсином перед завтраком не стоит. Если разгневанное начальство во второй раз позвонит, еще пуще достанется…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
