— Как дело было? Не томи.
— «Как да как»… Сижу у телефонов, грызу травинку. На апельсинчики поглядываю: какой бы это сорвать на заедочку перед завтраком. А деревья метрах в пятидесяти. Отойдешь — зуммер можешь не услышать. Ну, думаю, съешь апельсин, еще сильнее голод почувствуешь. Терплю. Но ощущение такое, будто перед посадкой в зубоврачебное кресло: «Даст начальство «дрозда» по первое число, как узнает про нашу вылазку!» Вот и сижу, грызу травинку, убеждая себя, что идти за апельсином перед завтраком не стоит. Если разгневанное начальство во второй раз позвонит, еще пуще достанется…
— Да не томи, Иван! — взмолился я.
— Всерьез я! Дождался звонка. Тебя просят. Докладываю, мол, завтракает.
— Евгений Саввич звонил? Панфилов кивнул и продолжал:
— «Доложите, что делала эскадрилья сегодня утром?» Я аккуратно, спокойно докладываю, будто у нас только и дел, что встречи с крейсерами и эсминцами противника. И главное, довожу до сведения, что потерь эскадрилья не имеет, хотя пробоины есть, а корабли, мол, развернулись и отправились восвояси. «Как, как?» — переспросил Птухин со смехом. Повторяю, что развернулись и отправились восвояси. В трубке молчат. Ну, решаю, смех смехом, но трепки не миновать. А тут Евгений Саввич и говорит: «Молодцы! Правильно поступили! Так и Гусеву передай!» Вот и все. А теперь… Хефе! Разрешите нам ехать завтракать. Пора.
Во второй половине дня мы узнали, что после нас те же корабли атаковали эскадрилья И-15, потом — эскадрилья СБ и две эскадрильи Р-зет из группы Мигеля Алонсо. Вероятно, авиация как следует потрепала противника на море. Очень-очень не скоро франкисты решились снова направить суда к Валенсии и Барселоне.
А утром, когда Панфилов отправился завтракать, подошедший к КП эскадрильи Кригин заметил, что Иван сообщил мне не все новости.
— К вам присылают переводчицу.
— Рад за вас, Михаил Викторович! Наконец-то у вас появится помощник! Иначе на всю жизнь сорвете голос! — Действительно искренне порадовался я за Критика. Занимая должность начальника штаба эскадрильи, Михаил Викторович одновременно был и переводчиком. Нагрузка колоссальная, особенно когда шла интенсивная боевая работа и машины делали по пять-шесть вылетов в день. Кригина часто привязывал к себе телефон: шли распоряжения, приказания на вылеты, доклады на КП ВВС о вылетах, возвращении и результатах работы после каждого вылета. Кроме того, Михаил Викторович вел журналы боевых действий на испанском и русском языках. В них подробно заносил рассказы летчиков о результатах вылета и работе матчасти. Значит, приходилось буквально бегать по всему аэродрому — машины были рассредоточены по полю. Одно это занимало массу времени, и приходилось Кригину говорить, говорить и говорить. В конце дня Кригин составлял боевую сводку, кодировал и докладывал в штаб. Тот же Кригин решал практически и все наземные вопросы — от расквартирования до охраны и снабжения.
К вечеру Михаил Викторович едва не валился с ног — очень уставал. Наш врач Франсиско предписал ему полоскания, микстуры, заботился о нем, словно о Карузо. К концу дня Кригин начинал сипеть, а каждое произнесенное слово вызывало у него приступ сильнейшего кашля.
Переводчика мы просили в штабе ВВС давно. Наконец-то товарищи исполнили свое обещание.
Тогда я не придал большого значения форме выражения «к вам». К нам, конечно, в эскадрилью, «к вам» — в землячество. Я не представлял себе эскадрилью без Кригина, без его заботы о летчиках. Лишь через несколько дней заметил, что Михаил Викторович загрустил. Сначала я приписал его несколько необычное поведение новой заботе, свалившейся на его голову. Переводчица приехала. Это была Валентина Александровская. Но работать она еще не могла. Не позволяла специфическая лексика летной службы, а то и просто жаргон, к которому следовало привыкнуть и освоить его. Некоторые слова Александровская не только не смогла перевести на испанский, но и по-русски не представляла их смысла. Стажировка переводчицы тоже легла на плечи Кригина. И самой Александровской пришлось приложить немало усилий, чтобы за короткий срок освоить авиационную терминологию и понимать нас без труда, когда мы говорили по-русски.
Однажды я не утерпел, спросил Михаила Викторовича:
— Почему вы, узнав о приезде переводчицы, сказали «к вам»?
— Чует мое сердце, Александр Иванович, — придется нам скоро расставаться. Задаром в штабе не расщедрятся. Сами знаете — переводчики на вес золота.
— Не отпущу, — заявил я довольно самоуверенно.
— Ну-ну…
Я вздохнул, понимая, что Кригин прав: мы — люди военные, дадут в штабе приказ — и останется нам только обняться напоследок. Разговор проходил накоротке в горячее время подготовки к Теруэльской операции — блестящей по началу и трагической по финалу героической эпопее республиканской армии.
Валентина Александровская не жалела усилий, чтобы быстрей войти в курс авиационной службы во фронтовой обстановке. В декабре, в период Теруэльской операции, она уже самостоятельно и вполне успешно справлялась с обязанностями авиационного переводчика.
Мы готовились к новым воздушным схваткам. Много времени поглощала у меня работа с летчиками, недавно прибывшими в эскадрильи. Вместе с ними я отрабатывал новые тактические приемы воздушного боя, большое внимание уделяя вопросам взаимодействия с наземными воинскими частями и соединениями.
Глава 7. На Теруэльском направлении
Замысел республиканцев: сорвать наступление на Мадрид. — Экзамен держит наше пополнение. — Схватка 100 самолетов в двух ярусах. — Помню тебя, Петро! Помню Париж и Тулузу… — «Мессеры» изворачиваются. — Эрнандес об освободителях Теруэля. — Прощание с Кригиным
Впервой половине декабря мы получили приказ — перебазироваться на аэродром в 15–20 километрах от линии фронта, проходившей между Теруэлем и Сарионом. К исходу 12 декабря эскадрильи уже находились в назначенном месте. Узкой полосой аэродром протянулся по горной долине на высоте 1200 метров над уровнем моря, невдалеке от дороги на Теруэль. Причудливым серпантином шоссе извивалось по склонам гор, бедных растительностью. Западнее, прямо перед аэродромом, по направлению к Теруэлю, поднимались вершины, покрытые снегом. Они малиново светились в лучах закатного солнца на фоне синего неба. На юге слева от нас — горы. Они вздымались высоко, их гребни достигали облаков.
Местность окрест аэродрома была ровной. Рядом — фруктовые сады, заросли орешника и сосны. Листья с деревьев и кустарников зима поглощала быстро. Вечером мы услышали с детства знакомый нам посвист сухого и холодного ветра. К ночи вроде сильнее ощущался запах прелой листвы. Мы словно попали в российский октябрь. Вместе с Кригиным и Смоляковым осматриваем взлетную полосу. Проверяем маскировку самолетов. Они размещены звеньями по углам. Так уж повелось в Испании.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
