От запаха Майкл едва не лишился чувств.
— В операционную, быстро! — Это был доктор Сэндс. Когда он успел войти?
— Подождите. — Майкл бросился к кровати, наклонился к жене: — Я люблю тебя, Джолин… Люблю.
Но было уже поздно. Она потеряла сознание. Майкл стоял и смотрел, как ее увозят.
Она ползет по густой, липкой грязи, волоча за собой подругу.
— Держись, Тэми… не умирай… я нас выведу.
Но куда? Куда она тащит Тэми?
Где-то рядом падает бомба. Небо все в огне. Вокруг свистят пули и горящие осколки металла. Вертолет ударяется о землю и вспыхивает.
Она падает на Тэми, пытаясь защитить ее, но когда все стихает и она поднимается, то видит перед собой Тэми, у которой кровь течет из носа… изо рта… из глаз. Повсюду кровь и дым. «Не-е-е-е-т!..» — кричит Джолин.
Она приходит в себя, в ушах еще звучит собственный крик.
И не сразу понимает, где она. В госпитале. В Германии.
Стараясь не делать резких движений, она приподнимает голову с подушки. Голова кружится, мысли путаются и ее подташнивает. Сквозь припухшие веки она видит окружающие ее приборы. Чмокающий вакуумный насос исчез. И запах гниющей плоти тоже. Теперь пахнет антисептиком и пластмассой.
Джолин попыталась приподняться на локте и от усилия едва не лишилась чувств. Задыхаясь и борясь с головокружением, она посмотрела на свои ноги.
Нога…
Правая сторона кровати ниже колена была белой и плоской. Джолин смутно помнила, что происходило в последние дни, — как приходили и уходили медсестры и врачи, наблюдавшие за ее состоянием.
Ей ампутировали ногу. По самое колено.
Джолин схватила подушку, прижала ко рту и завыла от тоски и безысходности; она кричала до хрипоты в горле, до жжения в глазах, до боли в груди. Она представляла, какой теперь будет ее жизнь, неполноценная, разбитая жизнь инвалида, и каждая картина лишь добавляла страданий — ни полетов на «Черном ястребе», ни пробежек по пляжу, ни возможности подхватить детей на руки, закружить в радостном вихре.
Силы оставили ее, и она откинулась на подушки и закрыла глаза. Горе уступило место отчаянию. Она лежит тут, в госпитале, с отрезанной ногой, вдали от дома — ни лучшей подруги, с которой можно поговорить, ни мужа, который ее обнимет.
Майкл…
При мысли о нем Джолин невольно вздохнула.
Теперь муж ее не бросит — он такой. У Майкла Заркадеса обостренное чувство долга. Увидев ее отчаяние, он вернется в лоно семьи. Жалость снова приведет его к ней, а долг не даст уйти. Вот почему Майкл здесь. Преданный муж не бросает искалеченную жену.
Кто-то ласково коснулся ее лица. Она медленно открыла глаза, попыталась сфокусировать взгляд. Снотворное еще действовало, и сосредоточиться было трудно.
Майкл устало улыбался ей. Его одежда — дорогая черная водолазка — странно отвисла, словно он тянул ее за горловину. Конечно, прикосновение было ласковым. Теперь она калека, инвалид; ему будет страшно прикасаться к ней, страшно повредить то, что от нее осталось.
— Эй, соня, — сказал он. — Привет!
— Майкл? — Ее охватила невыразимая грусть. — Почему ты здесь? — Ей потребовалось сосредоточиться, чтобы управлять своим голосом. Она была словно пьяная.
— Ты моя жена.
Джолин с трудом сглотнула — в горле пересохло. Мысли путались.
— Ты хотел развестись.
— Джо, я пытаюсь тебе это сказать с той минуты, как приехал сюда: я тебя люблю. Я был идиотом, прости меня.
Несколько месяцев она мечтала услышать именно эти слова, они снились ей каждую ночь в пустыне, а теперь… ей было все равно. Слова показались ей бессмысленными. Джолин нажала кнопку впрыска морфия, молясь, чтобы наркотик подействовал быстрее.
— Дай нам шанс, Джо. Я нужен тебе.
— Мне никто никогда не был нужен. — Она вздохнула. — И слава богу.
— Джо, пожалуйста…
— Хочешь мне помочь, Майкл? Уезжай домой. Подготовь дом для калеки. Подготовь моих девочек. Им будет нелегко видеть меня такой. Их нужно подготовить. — Она снова закрыла глаза, чувствуя, как опять подступают слезы. Потом, слава богу, стал действовать морфий, и она снова стала засыпать.
Майкл наклонился и поцеловал ее в щеку. Знакомое нежное прикосновение губ к ее щеке едва не лишило ее остатков мужества. Она уже была готова потянуться к нему, хотела сказать, что очень боится и что нуждается в нем.
Но вместо этого произнесла:
— Ухо… ди. — Она отказывалась от его помощи.
Словно издалека Джолин слышала его удаляющиеся шаги, шорох открывающейся двери, потом щелчок замка. «Вернись», — мелькнуло у нее в голове. Но было уже поздно. Он ушел, а она засыпала.
Перед тем как погрузиться в забытье, она подумала о том, чего лишилась. Бег. Полеты. Красота и здоровье. Сила. Возможность взять на руки детей.
Майкл.
18
Через двадцать четыре часа после ампутации ноги Джолин предложили встать с кровати. Поначалу она сопротивлялась, когда медсестры попытались посадить ее в инвалидное кресло, но потом поняла: это возможность увидеть Тэми.
Теперь она переместилась из постели в инвалидную коляску.
— Вам удобно, мэм? — спросила молодая медсестра, помогая Джолин.
Сколько дней прошло с тех пор, как она садилась в кресло пилота вертолета «Черный ястреб»? Теперь ей требовалась помощь, чтобы сесть в инвалидное кресло. Забинтованная культя торчала прямо перед ее глазами.
— Все в порядке. Спасибо. Я хочу увидеть Тэми Флинн. Она в отделении реанимации.
— Я вас отвезу.
Даже это она не может сама — из-за недействующей правой руки. Медсестра встала сзади коляски и вывезла Джолин из палаты.
В ортопедическом отделении было полно таких пациентов, как она, — с раздробленными, сломанными или отсутствующими конечностями. Большинство мужчины, причем молодые. На вид просто мальчишки, некоторые даже с брекетами.
Глядя на них, она снова вспомнила о Смитти.
Смитти, с его широкой улыбкой, неуклюжей походкой и громким смехом. Смитти, который безостановочно пил газировку и клялся, что девчонки умирают от желания залезть ему в штаны. Смитти, который так радовался отправке в Ирак.
Мы кое-кому надерем задницу, командир. Правда?
Слишком молодой, чтобы пить пиво, но достаточно взрослый, чтобы сохранить хладнокровие в бою и умереть за свою страну.
В лифте ей некуда было смотреть, только вниз — на ту часть своего тела, которая выдавалась вперед, замотанная белым бинтом, бесполезная.
Культя.
Джолин поспешно отвела взгляд, чувствую дурноту. И устыдилась. Как жить дальше, если не хватает смелости смотреть на собственное тело? Врачи и медсестры, похоже, не обращали внимания на ее трусость. Они все время повторяли, что брезгливость и страх — это нормально. Как и страдания из-за потерянной конечности. И уверяли, что настанет день, когда она снова станет сама собой.
