— Погоди секундочку! — воскликнула Белла, умоляюще поднимая руку.
Он весело рассмеялся.
— Я понимаю, дорогая, неизбежная светская суета, масса обязанностей и новых лиц — это все поначалу кажется ужасным испытанием. Но ничего, я буду рядом, и ты справишься! Матушкины подруги тоже будут охотно помогать тебе. — Все не так просто, Жак… Тень легла на его лицо. — Что непросто?
На лице девушки отразилось внутреннее смятение, хаос противоречивых мыслей. Белла сказала, тщательно выбирая слова:
— Я не могу выйти за тебя замуж… и совершить кругосветное турне.
— Но почему? — воскликнул Жак. Он бросился к кровати и взял Беллу за руку. — Разве ты не поняла: ты послана мне Богом, ты — моя единственная! Ты это доказала вчера вечером, когда так прекрасно пела на сцене — и пела для меня одного! Разве ты станешь это отрицать?
Белла вздохнула.
— Жак, это был исключительный случай. Мое выступление если и было блестящим, то лишь по стечению обстоятельств. Такое больше не повторится. Я не смогу подняться на ту же высоту во второй раз.
— Вздор!
Раздраженный и растерянный, Жак выронил ее руку. — Это чистая правда, — настаивала она, от досады сжимая кулачки. — У меня страх перед сценой.
И он вернется.
— Ничего подобного, — сердито возразил он. — Прошлым вечером ты победила его раз и навсегда.
Белла печально покачала головой.
— Жак, я никогда не стану примадонной, и я не та, что назначена тебе небом.
— Не верю! — заявил он, нетерпеливо взмахнув рукой.
— И более того, — продолжала девушка дрожащим голосом, — мне не по душе то, как ты внезапно назначил меня женщиной твоей судьбы. Это, конечно, приятное повышение по сравнению с героиней мимолетного романа, но мне никак не забыть твоего прошлого поведения. Ты ведь был ужасным волокитой. Неужели я поверю, что ты никогда больше не станешь ухаживать за хористочками, что перестанешь шляться по борделям?
Он схватил ее руку и прижал к своему сердцу.
— Нет. Никаких хористок, а про бордели и говорить смешно! Белла, ты — моя судьба, моя жизнь. Ты и только ты. В тебе — смысл моего существования. Остальные женщины забыты раз и навсегда.
— Жак, ты хочешь этому верить…
— Послушай, — пылко произнес он, — я гонялся за женщинами только потому, что искал одну-единственную, с которой мог бы связать всю свою жизнь. И вот нашел. Зачем мне снова бегать за юбками?
— Попробуй поверить и взглянуть в глаза очевидной правде. Мы, как Морис и Андреа Блумы, будем путешествовать по всему свету, и везде нас будут встречать бешеными овациями. Сердце мне подсказывает, что все это будет, что нас ждет потрясающий успех!
Он был полон энтузиазма и уверенности, и Белле было жаль разочаровывать его.
— Прости, Жак, мне этого недостаточно. Я не сомневаюсь в том, что ты веришь в свои слова и в исполнение этих донкихотских планов. Однако я должна оставаться реалисткой. Мои родители отдали искусству всю свою жизнь. Можно сказать, опера отняла их у меня. Они начинали с таким же бешеным энтузиазмом, что и ты. Думали, все сложится наилучшим образом. А потом стали рабами страстей и ревности, которыми полна театральная жизнь. У каждого любовные измены — то с горячими поклонниками и поклонницами, то с хористами и хористками. В профессиональной жизни у них тоже царил полный хаос, каждый завидовал любому успеху другого. Они докатились до того, что стали публично критиковать самого близкого человека. И погибли опять-таки из-за любви к опере — хотели непременно попасть на представление, невзирая на ураган!
Жак сжал руку девушки и сочувственно заглянул ей в глаза.
— Мне жаль, что у них все сложилось так трагически. Но у нас, Белла, будет иначе.
Она недоверчиво покачала головой.
— Нет, Жак, иначе не будет. Потому что ты хочешь втащить меня в тот же сумасшедший театральный мир, в ту же мясорубку, которая уже перемолола моих родителей, бывших ничуть не хуже и не глупее нас с тобой. Пора бы тебе понять, что на оперу я смотрю как на разрушительную силу, как на страшного великана из сказки, который растаптывает все на своем пути. Нормальной, здоровой супружеской жизни противопоказана атмосфера оперного театра. Оба супруга не могут быть ведущими певцами. Интрижки, соперничество, заброшенные дети — вот чем это кончается. Меня трясет, когда я вспоминаю свое одинокое, неприкаянное детство. Посмотри на нашего Тоби Штрауса — живой пример брошенного ребенка. Его родителей пожрал театр.
— Ma belle, у нас все будет по-другому, клянусь! Мы сделаем все правильно, учтем грустный опыт, о котором ты говоришь. Найдем время и для любви, и для воспитания детей.
Белла боролась со слезами. Как горько разрушать его надежды!
— Жак, — охрипшим от волнения голосом промолвила она, — я не разделяю твоей страсти к театру.
— Да ты просто вспомни, с какой душой ты пела вчера! — возмутился он. — • Белла, ты гениальная певица!
— Я… я уже сказала тебе: это случайность, — с горечью пояснила Белла. — На таком уровне петь я никогда не смогу. И я в ужасе от того, что ты влюблен в мой голос, а не в меня…
— Что за глупость! Это не так! Она подняла руку, словно хотела остановить его. — Послушай меня, Жак. Совершенно очевидно, что у тебя в голове произошла путаница. Ты принял меня за ту женщину, о которой так долго мечтал. За талантливую певицу, с которой сможешь совершить мировое турне и осуществить все, свои дерзновенные мечты. Но я не такая. И ты любишь не меня, а придуманный образ. Мы совершенно разные по характеру Ты открыт для публики, я замкнута в себе. Мне неинтересны ликующие толпы и грохот аплодисментов. Я люблю петь, обожаю музыку… но работать в театре на первых ролях — нет. Я не в силах посвятить себя и всю свою жизнь делу, которое не люблю, которого боюсь и считаю безнадежной тратой времени. Я не хочу жертвовать собой ради успеха, который меня нисколько не манит. Поэтому никогда больше я не смогу петь — ни для тебя, ни для широкой публики. Жак впал в отчаяние. — — Белла, не верю, что ты так думаешь! — вскричал он. — Я говорю всерьез.
Девушка сняла поднос со своих колен и поставила на ночной столик.
— Послушай, — сказала она, — наш разговор зашел в тупик. Мне пора домой. Будь добр, выйди из комнаты и позволь мне одеться.
— Нет, никуда я не уйду, — с упрямой горечью
Ей было неловко сбрасывать простыню, но иного выхода не оставалось. Белла вскочила и побежала к столу где висело ее белье. При каждом шаге она ощущала покалывание между бедрами — память бурной ночи. Она горела стыдом, покуда одевалась на глазах Жака, который мрачно наблюдал за ней. Белла ощутила еще большее унижение, когда сообразила, что домой придется возвращаться в роскошном венецианском наряде, в котором она блистательно исполнила накануне «Баркаролу». Она надеялась, что Жак отправит ее домой в карете с Луисом и ей не придется идти по Французскому кварталу в королевском наряде, вызывая изумление прохожих, которых так много в этот утренний час!
