припудрила, и он был почти не красным) вошла в здание ЗАГСа.
— Ну, где ты ходишь?! — прошипел Горшков откуда-то из-за угла коридора, выскочил, схватил меня за локоть и потащил в нужный кабинет. Он был в мятом пиджаке, несвежей клетчатой рубашке и от него разило старым перегаром.
Я молча выдернула руку, больно пихнув при этом Горшкова локтем в живот.
— Да тише ты! — охнул он, но раздувать скандал не стал.
На нас и так смотрели.
Развод произошел быстро и как-то буднично. Фанфар не было и старушки-рыдальщицы не оплакивали разрушенную ячейку общества. Нам просто выдали бумажку с печатью, поставили заветные штампики в паспорта и всё — да здравствует свобода!
На мое лицо мимолетно набежала широкая радостная улыбка.
Горшков язвительно фыркнул.
— Что радуешься, дура? — сказал он пренебрежительным тоном. — Кому ты теперь нужна! Так и будешь остаток дней кукситься в одиночестве.
Я не стала комментировать, великодушно оставив последнее слово за ним.
— Какая же ты всё-таки дрянь неблагодарная, Лидия! — всё не мог угомониться Горшков, — вот правильно мама говорит, что твое место — в дурке. И я не удивлюсь, если ты туда опять попадешь! Причем очень скоро.
Я не ответила.
— И когда ты опять станешь овощем, твоим опекуном буду я! — хохотнул Горшков, потирая руки, — вот тогда и посмотрим!
Мы вышли на крыльцо. Горшков злобно шипел что-то маловразумительное. А я увидела, как почти к самому крыльцу подъехала служебная «Волга».
И каково же было мое изумление, когда открылась дверца и оттуда, сверкая белоснежной улыбкой, величественно вышел лично Валеев в шикарном импортном костюме, подошел ко мне и демонстративно поцеловал в щечку.
— Поздравляю! Очень рад за нас, Лидочка! — улыбнулся он и вручил мне огромный букет белых роз. На Горшка он даже не взглянул.
Излишне, наверное, говорить о том, сколь отрадно мне было лицезреть вытянувшееся лицо Горшкова.
— Сука! — ударило в спину злобное шипение уже бывшего супруга.
Мы сели в «Волгу», а Горшков всё еще топтался на крыльце ЗАГСа.
— Вы не обиделись за это маленькое представление? — спросил Валеев со смешком.
— Обязательно было окончательно добивать бедного Горшка? — вопросом на вопрос ответила я, не в силах, впрочем, сдержать улыбку.
— Он заслужил, — весело сказал Валеев.
Я зарылась лицом в букет роз, вдыхая пьянящий аромат.
— Петя, — тем временем обратился Валеев к водителю, — сейчас отвезем Лидию Степановну ко мне, а затем едем в обком. Подождешь меня, нам потом еще на совещание к Ивлеву надо успеть.
— Хорошо, Василий Павлович, — ответил водитель, — только Елена Владимировна просила напомнить, что вам к трем в больницу на процедуры.
— Мда… — с досадой крякнул Валеев и машинально потер левую сторону груди. — Но у меня совещание у Ивлева, нельзя же опаздывать.
— Василий Павлович, — сказал Петя непреклонным голосом, — главное — в больницу.
Я слушала этот монолог и офигевала. Совсем выпустила из виду, что Валеев смертельно болен. И как трогательно, что его так опекают подчиненные.
Дома никого не было — Римма Марковна как раз повела Свету на шахматный кружок, и я порадовалась, что осталась одна. Я поставила букет в вазу, а чайник — греться. Весь вчерашний день я провалялась в постели никакая, зато сегодня появилась возможность осмотреть квартиру без свидетелей.
Ну что сказать, жил Валеев в очень комфортных условиях. Шикарная трехкомнатная квартира улучшенной планировки, прекрасный ремонт, узбекские ковры ручной работы на полу, югославская стенка, набитая хрусталем (некоторые полки, правда, сиротливо пустовали, видать, Юлия всё оттуда забрала). Четыре огромных книжных шкафа были заставлены в два ряда книгами в тисненных обложках: от серий Диккенса, Золя, Гюго до полного собрания сочинений Толстого, Чехова, Пушкина. Отдельный шкаф был заполнен зарубежными детективами, фантастикой, Майн Ридом и прочими приключениями. Я уже поняла, как сложно было в это время приобрести подобные книги в серии.
Я провела пальцем по корешкам Большой Советской энциклопедии. Ого, тридцатитомник. Кучеряво живет товарищ Валеев.
Вскипел чайник. Я сделала себе чаю и села печатать протоколы из папки номер тридцать шесть. Ивану Аркадьевичу помочь же надо.
За два дня я преодолела, наконец, почти все протоколы, полностью изменив содержание и заменила большинство листов, осталось всего пару последних страничек добить и всё (печатала я только тогда, как Римма Марковна уводила Свету на занятия, благо всевозможных кружков, секций и музыкалок у нее было в избытке). Оригиналы я решила припрятать, это золотой фонд, клад, и он еще «выстрелит», со временем.
Мне уже стало значительно лучше, о моей простуде напоминала только неугомонная Римма Марковна, которая зорко следила, чтобы я продолжала пить все порошки и пилюли согласно предписанию врача. Пожалуй, это был единственный момент, который омрачал мою жизнь в доме Валеева.
Но все подходит к концу, завтра я получу выписку и послезавтра можно идти на работу. Пора перебираться на Ворошилова. Светку и Римму Марковну я решила пока оставить у Валеева. То, что ему плохо, было заметно даже невооруженным глазом, особенно по вечерам и ночью. Каждый вечер приезжал пожилой доктор с чемоданчиком, и они запирались с Валеевым в его кабинете. По утрам ему уколы делала Римма Марковна. Оказывается, у нее были прекрасные навыки полевой медсестры и легкая рука (мне она тоже два раза делала укол, когда я только-только заболела, потому и знаю).
Со Светкой Валеев очень сдружился и общался постоянно, наверстывая пропущенные годы. Было так умилительно наблюдать, как они по вечерам сидят вдвоем на полу и на огромном ватманском листе рисуют Африку, каждый со своей стороны, отчаянно споря, кто в джунглях главнее — слоны или крокодилы. Или играют в лото, или в шашки. Или смотрят диафильмы, растянув огромную белую простыню поверх стенки.
Не знаю, сколько ему осталось, но и для него и, главное, для Светки — это время должно стать самым лучшим. Света должна запомнить отца именно таким. Живым, активным, родным.
Римма Марковна как заботливая наседка твердой рукой рулила всем хозяйством, пекла шарлотки, пироги и булочки, делала свою чудесную рыбу-фиш и прочие рататуи.
В общем, всем здесь было уютно.
