Она посмотрела на меня так, словно бы я говорил на незнакомом ей языке.
— Джон, хотя это и твой день рождения, но ты еще слишком мал, и я не хочу, чтобы ты обращался ко мне таким тоном.
— Но каким тоном я обращаюсь к тебе?
— Словно ты обвиняешь меня в чем-то. Я ведь все-таки не в суде.
— Возможно, тебе следовало бы там оказаться. Возможно, вам обоим следовало бы предстать перед судом.
— Довольно!
Она начала дрожать, и хотя мне было ужасно стыдно, я не мог сдерживать свой гнев. Я представил себе мамино пианино, которое в этом момент казалось мне неотъемлемой частью ее личности, и мне захотелось причинить ей боль там, где она была более всего уязвима. Я взял тарелку и представил себе, как поднимаюсь по лестнице и разбиваю ее вдребезги об эбеновую древесину инструмента, и как при этом от него откалываются крупные куски.
Втайне я желал, чтобы она также причинила мне боль; возможно, именно поэтому я поднял тарелку над собой и со всей силы разбил ее о свою голову. Позже мне еще не раз представлялась возможность понять, что люди, пребывающие в унынии, склонны совершать отчаянные поступки.
К счастью, тарелка не нанесла мне серьезных повреждений. Я провел рукой по лицу, но крови не было. Мать повернулась и увидела только осколки фарфоровой тарелки на полу. Из-за охватившего ее волнения она даже не заметила, что несколько осколков застряло в моих волосах. Она начала отчитывать меня за неосторожность.
Я прервал ее.
— Черт побери, мама, неужели ты не можешь простить его?
— Не смей повышать на меня голос, Джон Стюарт!
— Неужели ты не можешь простить отца? Ответь мне, или я побью всю посуду в доме! Всю до последней тарелки!
— Ты… Ты, как всегда, пугаешь меня. Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Мама, мы оба знаем, что он должен был защитить Полуночника. Но он не сделал этого. Полуночник умер. Но отец — жив. Неужели мы не можем простить его? Давай вместе попробуем сделать это.
— Джон, — нахмурилась она, — ты многого не знаешь…
Она закрыла глаза.
— Мама, расскажи мне, что ты знаешь. Я обещаю внимательно выслушать тебя.
Она взяла меня за руку.
— У тебя всегда были прекрасные пальцы. Совсем как у ребенка.
Она грустно улыбнулась.
— Когда ты был маленьким, твоя рука была не больше сливы, а пальчики… — Она нежно посмотрела на меня и погладила по щеке, чего не делала уже несколько месяцев. — Каждый пальчик был так нежен, так чудно устроен… такой идеальной формы…
— Ты ничего не скажешь мне о папе? Ты не способна простить его? — снова спросил я.
Всем своим видом она выражала крайнюю усталость.
— Дело не в прощении. Люди стареют. Ты не можешь ожидать от нас, что мы будем относиться друг к другу точно так же, как в те времена, когда ты был маленьким.
Она отпустила мою руку и грустно посмотрела вдаль.
— Ведь сейчас он уже не тот человек, за которого я вышла замуж, да и я уже наверняка не та женщина, на которой он женился. Люди меняются с годами.
— Ты хочешь сказать, что больше не любишь его?
Она с возмущением посмотрела на меня.
— Джон, что ты можешь знать о любви?
— Я знаю о ней не меньше тебя.
Она сжала губы, словно я сказал глупость, и это привело меня в ярость. Я ударил кулаком по столу и воскликнул:
— Я любил Полуночника, так же как и ты. Я любил отца, так же, как ты любила его. Я знаю, что это — не та любовь, но разве мы сильно отличаемся друг от друга?
— Джон, стоит ли говорить о таких вещах? — В ее голосе прозвучали одновременно мольба и гнев.
— Стоит. Я и так уже много времени не говорил о Полуночнике. Словно бы он никогда и не существовал.
— Возможно, было бы лучше, если бы он никогда и не существовал. Или оставался у себя в Африке.
— Как ты можешь так говорить?!
— Наверняка, лучше, если бы его не было, разве не так?
Я промолчал. В течение многих лет я больше не говорил о нем с родителями.
Май начался с ряда заявлений от французского генерала Жюно. Он сообщал о том, каким преданным другом Португалии он является и каким восхитительным будет его правление. Именно тогда Наполеон допустил роковую ошибку. Он взял в плен членов испанской династии и передал их корону своему брату Жозефу. Мужественные жители Мадрида подняли восстание и обратили в бегство оккупационные войска. Новости об этой потрясающей победе вскоре достигли всех городов и селений, и восстания вспыхнули по всей Испании.
В итоге французы были изгнаны, а их поспешное отступление к Парижу выглядело так, словно приказ был отдан всем батальонам. Это оказалось для нас большой удачей, поскольку временное правительство в галисийском городе Корунье вскоре велело испанским войскам покинуть Порту. Не только ради приказа, но и в знак полной солидарности они также заставили уйти из города всех французских солдат.
В Порту вскоре было образовано временное правительство, возглавляемое нашим почтенным епископом Антонио ди Кастру. Англичане, которые желали сблизиться с дружественными местными властями, отправили к нам несколько кораблей с десятком тысяч людей, включая тысячное войско из португальских солдат, сформированное до этого в Англии. Утром двадцать четвертого июля первые из этих кораблей под командованием сэра Артур Уэлсли, который позже стал герцогом Веллингтоном, освободили отмель в устье реки. Сам Уэлсли прибыл к нам на военном корабле «Крокодил» — это название напомнило мне о Полуночнике и о его рассказах. В какое волнение бы он пришел при виде флотилии кораблей с высокими мачтами, идущими под флагом Соединенного королевства и пристающими к нашему причалу!
Английские и португальские войска сошли на берег под громкие аплодисменты. В этот день мне удалось мельком увидеть Уэлсли: на крупном боевом коне он проехался по площади Ривейра. Уже на следующий день большая часть английских солдат двинулась к Фигейра-да-Фош и оказалась на полпути к Лиссабону, откуда они собрались начать изгнание французских захватчиков из Португалии.
Порту в это время охраняло народное ополчение, состоящее из добровольцев, экипированных английским оружием. Я тренировался вместе с этими резервными силами и даже научился стрелять из мушкета, обнаружив к своему удивлению, что мне нравится быть солдатом.
Благодаря упорным занятиям, я стал таким же хорошим стрелком, как и другие рекруты; даже наш сержант удостоил меня похвалы за ловкость, с которой я заряжал и стрелял из ружья. Но к облегчению моих близких, я не был призван на поля сражений.
В антифранцузской кампании военно-морской флот Уэлсли достиг первого августа Фигейра-да-Фош, а затем по атлантическому побережью двинулся в направлении Лиссабона. Его войска нанесли поражение врагу близ Ролики и Вимейро; эта победа на самом деле была такой стремительной и враг понес такие большие потери, что Франция, не желая дальнейшего унижения, поспешила подписать перемирие в Синтре, в соответствие с которым соглашалась вывести войска из Португалии.
