Последний раз мы ездили в верховья реки в первую неделю января 1809 года. Мы были вынуждены прекратить эти поездки, потому что война против Наполеона в Испании протекала неудачно, и синие флажки, означающие опасность, уже появились на наших границах.
В начале марта двадцать пять тысяч французских солдат появились в Португалии с северо-западных предгорий. После взятия города Шави поток беженцев устремился в направлении Порту. Бедняки везли весь свой скарб в деревянных тележках.
Я и Бенджамин раздавали хлеб и мед этим убитым горем людям, которые были вынуждены ночевать на наших площадях и пляжах. При их виде аптекарь испытывал благоговейный трепет и утверждал, что они представляют собой наглядную иллюстрацию Ветхого Завета. Когда я спросил, что он имеет в виду, он ответил:
— Они подобны израильтянам в изгнании, словно бы каждый из них взошел на гору Синай, чтобы внимать десяти заповедям. Разве ты не помнишь этого? И ты, и я, мы все были там!
Наклонясь ближе, он прошептал мне на ухо:
— Проповеди Моисея можно услышать в любой момент нашей жизни, Джон. Каждый раз, когда мы видим, как Тора проявляется в нашей жизни, мы снова стоим у подножия Синая.
Двадцать второго числа мы получили новости, подтверждающие, что Брага, город, лежащий в тридцати милях к северо-востоку, был взят врагом. Этим же утром отец сообщил, что он хочет, чтобы мы покинули город. Три повозки, принадлежащие Дуэрской винодельческой компании, должны были в три часа ночи тайно отъехать от маленькой пристани, которая находилась на восточной окраине города, сразу же за Епископской семинарией. Должны были ехать только я и мать, но отец решил задержаться.
— Настало время и мне вступить в борьбу, — сказал он. — Если Порту будет взят, я присоединюсь к вам в верховьях реки, как только смогу. Не беспокойтесь, я не дамся французам.
— Папа, это чистой воды безумие. Ты должен поехать с нами. Я не позволю тебе остаться.
— Кто отдает здесь приказы — ты или я? — шутливо спросил он.
Несмотря на его неожиданное благодушие, он выглядел истощенным, и от него несло бренди. Я не верил, что он может позаботиться о себе в таком состоянии.
— Папа, — сказал я, — если ты не поедешь с нами, то я тоже останусь и буду сражаться вместе с тобой.
— Джон, об этом не может быть и речи. Ты будешь ждать меня в верховьях реки вместе с матерью. Я не для того растил тебя все эти восемнадцать лет, чтобы увидеть, как ты погибаешь от французского ядра.
Мама согласилась с ним, и папа обнял меня. Я попытался оттолкнуть его, но он крепко держал меня и поцеловал в щеку.
— Ради бога, дорогой, брейся получше, — пожаловался он. — Щетина еще осталась. А то девушки не будут тебя любить.
Прежде чем отпустить меня, он сурово посмотрел на меня, возможно, подумав, что я выгляжу уже совсем как взрослый.
— Пожалуйста сынок, будь терпелив, — сказал он, словно бы оправдываясь. — Мы ведь расстаемся ненадолго.
Он засунул руку в карман и вытащил свои золотые часы с перламутровым циферблатом. Цепочка выглядела так, словно принадлежала ведьме, которая держала на ней жабу.
— Поноси их пока вместо меня — сказал он, протягивая мне часы. — Я скоро заберу их назад.
Затем, словно бы смутившись от этого жеста, он заложил руки за спину и стал смотреть в окно.
Я с благодарностью принял его дар, но это еще больше встревожило меня. Я рассчитывал на то, что мать поможет мне уговорить отца поехать с нами, но она была настолько погружена в себя, что не сказала ни слова.
Остаток дня я провел в мрачном настроении. После ужина я зашел проститься к оливковым сестрам, которые решили остаться в городе, поскольку не хотели бросать свою коллекцию без присмотра.
— Возвращайся поскорее, Джон, а то мы никогда не покажем тебе оставшиеся картины Гойи! — предупредила Луна.
Вместе с отцом я также посетил Бенджамина. Два его сына уже покинули город, но сам он решил остаться.
— Услуги аптекаря незаменимы после битвы, — сказал он, — потому я совершенно уверен, что французы не причинят мне никакого вреда.
Мать навестила бабушку Розу, чтобы сообщить ей, что отец выделил ей место в нашем экипаже, но дом уже был заколочен досками. Соседи сказали, что она уехала в Авейру вместе со своими сыновьями.
Мы все отправились спать, но нам так и не удалось заснуть этой ночью; мы должны были встать уже в два часа. Когда папа заглянул в комнату, чтобы разбудить меня, я спросил:
— Ты точно решил, что не поедешь с нами. Я очень волнуюсь, только об этом и думаю.
— Нет, я не хочу, чтобы другие мужчины и дальше сражались вместо меня. Португалия стала моим домом. Я уже не так молод, чтобы возвратиться в Англию или в Шотландию.
— Но, папа ты ведь еще не старик.
— Мне уже пятьдесят лет, Джон. — Он пожал мне руку. — Ты даже и представить себе не можешь, как я устал.
— Мы все устали, папа. Ты слишком много работаешь, и все время волнуешься. Мы могли бы поехать в Англию и на время остановиться у тети Фионы. Я смогу найти там работу, а ты будешь сидеть у нашего камина и читать. Я буду содержать всю семью.
— Это великодушное предложение, сынок, и в другое время я бы принял его, но я слишком стар, чтобы что-то менять в своей жизни. Ты поймешь это, когда доживешь до моих лет.
— Но ты обещаешь, что присоединишься к нам в верховьях реки?
— Джон, жизнь непредсказуема. При всем желании я не могу дать тебе такого обещания.
— Я не оставлю тебя, пока ты не поклянешься присоединиться к нам.
— Ну, хорошо, я обещаю, что нагоню тебя и мать в верховьях реки.
Он сказал это слишком сухо, и я не мог поверить ему. Но я не сказал больше ни слова. Он пылко расцеловал меня, затем хлопнул в ладони и сказал:
— А теперь вставай и одевайся! Через пятнадцать минут отъезжаем. В экипаже вы найдете еду, и даже чай. Я сказал, что если там не будет чая, мой сын превратится в шотландское озерное чудище — в злобного водяного!
Я попрощался с Фанни и Зеброй, которые остались с отцом, поскольку для них не нашлось места в экипажах. Я крепко обнял их и сказал, чтобы они заботились об отце. Фанни вскочила и повисла на моих плечах, так же, как она делала это много лет назад в канун дня святого Иоанна. Сквозь слезы я велел им не лаять, даже если они услышат солдат. Они ответили тем, что просто облизали меня с ног до головы. Сердце мое разрывалось, когда я расставался с ними.
Мать, отец и я поспешно вышли из дома в холодную и ветреную ночь. Я нес свой мушкет, а отец — пистолет. Он начал что-то тихо напевать. Я подхватил песню, и мы держались за руки, когда шли по городу.
