— Но ты бы поехала, если бы он попросил тебя? — спросил я. Мне было жизненно важно знать, что мы бы сделали, если бы он предложил нам начать новую жизнь на новом месте, или, по крайней мере, попытаться сделать это.
— Я не знаю, Джон. Мне кажется, для тебя и отца было бы лучше поехать. А я бы все только испортила между вами. — Ее голос упал. — Ведь я… ведь я сделала так много ошибок.
На какое-то время она отвела глаза в сторону, потом подняла свою вышивку, но пальцы ее дрожали.
Я взял ее руки в свои и сел рядом.
Было приятно чувствовать близость и тепло, которые мы еще могли дарить друг другу — это было похоже на старый приятный сон, о котором думал, что он уже никогда не вернется.
Вдруг в голову мне пришла неожиданная мысль.
— Мама разве ты не понимаешь? Если папа собирался взять нас в Шотландию, это означает, что он был готов отказаться от планов насадить свой собственный виноградник.
— Да, наверное, ты прав, Джон.
Очевидно, она не понимала глубокое значение моей догадки.
— Он был готов отказаться даже от этого, чтобы вернуть твою любовь, — объяснил я. — Он бы никогда больше не уехал в верховья реки, не оставил тебя одну. Он собирался бросить все, чтобы быть с нами, попробовать начать все сначала.
Мама побледнела. Она простонала, когда я дотронулся до нее, а потом, шатаясь, отошла от меня.
— Довольно, Джон, — выдохнула она, — пожалуйста перестань. Я больше не могу слышать, что могло быть, а что не могло.
Эти первые несчастные недели мы провели за починкой дома. Нам удавалось достать только немного репы, бобов и гнилой капусты, и почти все время мы голодали.
Мать обращалась к коллегам отца из Дуэрской винодельческой компании, куда были вложены все наши сбережения, но нам сообщили, что его счета недоступны. Даже тайно мы не могли выкопать наше серебро и продать его, поскольку боялись, что французы узнают о нашем кладе.
Французы были источником наши бед и оставались нежеланными гостями еще три недели после того, как мне исполнилось восемнадцать лет, вплоть до 12 мая 1809 года. В этот день, навсегда вошедший в историю нашего города, английские и португальские войска под командованием Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, во второй и последний раз изгнали их из Порту. Наш город был освобожден.
Как только мама почувствовала себя достаточно сильной, чтобы выходить из дома, она снова встретилась с управляющими Дуэрской винодельческой компании, чтобы переговорить с ними о сбережениях отца. Мы знали, что продажа документов на владение нашего участка земли в верховьях реки должна принести много денег, и бывший начальник папы был наиболее подходящим покупателем. Мама предложила ему все ценные бумаги, но его встречное предложение было гораздо меньше той суммы, которую отец уплатил за землю. Мы восприняли это как настоящее предательство, но самое горькое разочарование ожидало нас впереди. Когда она спросила, на какую должность я могу рассчитывать в Дуэрской винодельческой компании, и сказала, что это было последней волей ее мужа, ей ответили, не объясняя причин, что я никогда не буду работать в этой компании, каким бы хорошим работником я ни был! Так маме пришлось узнать, как сильно ненавидели отца его коллеги за желание приобрести виноградник. Они также не простили его за то, что он брал с собой на работу «большую обезьяну», как они называли Полуночника.
Это унижение напомнило мне о том, как отец советовал мне не рассчитывать на помощь чужих людей. Очевидно, он знал об обиде, затаенной на него многими коллегами. Наконец, я понял, почему он так сильно хотел приобрести участок земли и самому стать хозяином своей судьбы.
В начале июля мать прочитала мне письмо от тети Фионы. Она приглашала нас пожить вместе с ней в маленьком доме в Лондоне.
Закончив читать, мать свернула письмо.
— Ну, Джон, — сказала она, — это как раз нам подходит. Ты ведь знаешь, я всегда мечтала жить в Лондоне. Теперь, когда все самое худшее позади, это — настоящее спасение для нас. Твоя тетя — деликатная женщина, и она бы никогда не пригласила нас в Англию, если бы мы были ей в тягость. Сначала я сомневалась, но теперь я согласна с ней, что это будет наилучшим вариантом.
— Мама ты убедилась в этом, узнав о последнем желании папы?
— Не знаю, Джон. Я не уверена, что способна давать отчет в своих мыслях.
Горькая ирония заключалась в том, что только теперь, когда мой отец погиб, мы могли уехать в Великобританию. Я почувствовал страстное желание увидеть его.
— Джон, я прошу тебя, — сказала она с мольбой в голосе, — я прошу тебя, не думай больше о том, чего хотел бы твой отец. Раньше тебе не давал покоя Даниэль, и ты все время думал о том, чего бы хотел он. Ты тогда еще залез на крышу и спрыгнул с нее. Пожалуйста, не повторяй этих ошибок. Ты не должен так сильно прислушиваться к тем, кого уже нет в живых. Не думай о том, чего бы хотелось папе. Или даже о том, чего хочу я. Думай лишь о том, что лучше для тебя.
— Я не знаю, что меня ждет в Англии, — сказал я. — Чем я буду заниматься в Лондоне?
— Прежде всего, продолжишь свое образование.
— Но каким образом? У нас нет на это денег.
— Мы найдем выход, поверь.
Но как только она это сказала, я осознал, что именно так поступать и не следует. Мне даже пришло в голову, что отец, советуя никому не доверять, имел в виду также и мать.
Я подумал, что она не только разрушила свой брак, но все эти годы по непонятным причинам отказывала мне в любви, и пока я не знал всей правды, то, хотя и мог простить ее, как я это всегда делал, но не способен был испытывать к ней доверие.
— Я предпочел бы остаться, — заявил я, главным образом, чтобы досадить ей.
— Посмотрим, — ответила она, вставая и подходя к лестнице. — Нам следует обдумать свои желания и позже вернуться к этому разговору.
Этими словами она хотела успокоить меня, но по ее тону я понял, что она уже приняла решение.
Глава 23
Несколько незначительных событий существенно повлияли на мое решение остаться в Португалии и на мой выбор профессии.
Они начались в то время, когда сеньор Жильберто, местный гончар, в середине июля навестил Луну Оливейра, спустя девять недель после того, как французы были изгнаны из Порту. В тот момент, когда он стучал в дверь, она только что обнаружила несколько моих рисунков с изображениями сфинксов и других мифологических существ. Я нарисовал их, когда мне было одиннадцать лет. В правом нижнем углу первого рисунка, на котором был изображен грифон, нападающий на Церковную башню, ее сестра Граса аккуратно вывела: «Джон, январь 1802 года. Несомненные способности. Но требуется много упражнений».
