Уши Марли доставляли ему неприятности с самого раннего возраста. Как и многие лабрадоры, Марли был предрасположен к ушным инфекциям, и мы потратили немалые суммы на антибиотики, мази, моющие средства, капли и визиты к ветеринару. Псу даже пришлось перенести операцию по укорочению наружных слуховых проходов, чтобы предотвратить развитие болезни. До того как мы принесли домой петухов, которых не слышать было невозможно, мне и в голову не приходило, что за эти годы проблема усугубилась и наша собака постепенно переселялась в мир приглушенного и отдаленного шепота.
Казалось, сам Марли мирился с болячками. Он прекрасно переносил пенсионный возраст, и проблемы со слухом не влияли на его размеренный деревенский образ жизни. На самом деле, глухота служила веским оправданием его непослушания. В конце концов, как он мог отреагировать на команду, которой не слышал? Каким бы тупоголовым он ни был, я мог поклясться, он понял, что глухота ему пошла только на пользу. Положи ему кусок мяса в миску – он прибежит из соседней комнаты, ведь его способность улавливать притуплённый звук шлепнувшегося на металл мяса никуда не исчезла.
Но покричи ты ему, когда он где-то гуляет, и он, скорее всего, не отзовется, более того, весело побежит прочь, даже не посмотрев через плечо виноватым взглядом, как делал прежде.
– Мне кажется, пес жульничает, – поделился я с Дженни.
Она согласилась, слух у Марли появлялся выборочно, но каждый раз, когда мы испытывали его – подкрадывались сзади, хлопали в ладоши и кричали его имя, он не реагировал. Зато когда бросали в его миску еду, он прибегал незамедлительно. Он казался глух ко всем другим звукам, кроме одного, самого приятного его сердцу, а вернее, его желудку – сигналу к обеду.
Марли по жизни был вечно голодным. Мы не только ежедневно насыпали ему большие порции собачьего корма, достаточные, чтобы прокормить целое семейство чихуа-хуа, мы начали добавлять в его рацион объедки со стола, несмотря на мудрые советы всех книг о собаках. А в них говорилось следующее: объедки приучают собак к человеческой еде, и животные начинают отказываться от собачьего корма. И кто сможет поставить это в вину, если им приходится выбирать между недоеденным бифштексом и сухим кормом? Объедки способствовали ожирению собак. Лабрадоры, в частности, были склонны к полноте в области щек, особенно когда достигали среднего возраста и позднее. Некоторые лабрадоры, особенно английские, вырастая, становились такими толстыми, что походили на воздушные шары.
Но хотя у Марли было много проблем, ожирение в их списке не значилось. Неважно, сколько калорий в него входило, он всегда сжигал больше. Вся его несдержанность и возбудимость требовали огромных затрат энергии. Он напоминал высоковольтный электрический провод, который в одно мгновение превращает каждый грамм топлива в чистую энергию. Марли был необычным физическим экземпляром, той собакой, на которую заглядывались прохожие. Он был значительно крупнее среднестатистического лабрадора, который весит 32–40 кг. Даже когда Марли постарел, основу его массы составляли именно мышцы, 48 кг точеных мускулов, практически без капли жира. Его грудная клетка походила на маленький бочонок пива, но в области ребер под кожей не было жировой прослойки. Мы не за ожирение беспокоились, а за худобу. Во время наших частых визитов к доктору Джею, еще в период проживания во Флориде, мы с Дженни высказывали одинаковые опасения: мы скармливали Марли ужасающее количество еды, а он был значительно более тощим, чем большинство лабрадоров. Причем нам казалось, что он постоянно умирал с голоду, даже непосредственно после того, как проглатывал ведро корма, которого, судя по всему, хватило бы лошади. Неужели мы морили его голодом? Доктор Джей всегда давал мне один и тот же ответ. Он проводил руками по гладким бокам Марли, после чего последний от невероятного счастья пускался в пляс по тесному кабинету. А потом доктор говорил: что касается физических показателей, у Марли все идеально.
– Делайте так, как делаете, – советовал он.
А потом, когда Марли просовывал голову между его коленями или воровал ватный тампон с тумбочки, добавлял:
– Ясное дело, мне не нужно вам опять объяснять, сколь велик у него расход нервной энергии.
Каждый вечер после ужина приходило время покормить Марли, и я наполнял его миску собачьим кормом, а потом подкладывал ему все вкусные объедки с нашего стола. С тремя маленькими детьми за столом объедки оставались каждый день. Хлебные корки, мясная подливка, крошки, остатки супа, куриная кожа, соус, рис, морковь, пюре из чернослива, сэндвичи, макароны трехдневной давности – все это отправлялось в миску Марли. Может, наш питомец и вел себя как придворный шут, но рацион у него был как у принца Уэльского. Мы прятали от него только самую вредную для собак еду – молочные продукты, сладости, картошку и шоколад. Бывало, я спорил с людьми, которые покупали для своих питомцев человеческую еду, но когда я сам добавлял в рацион Марли продукты, которые в противном случае пришлось бы выкинуть, я чувствовал себя бережливым и милосердным благодетелем. Я разнообразил рацион своего любимца, и это всегда оценивалось им по достоинству.
Когда Марли еще не занимал должность нашей семейной мусорной корзины, на него были возложены обязанности команды мойщиков. Ни одно пятно не было для нашей собаки слишком большим. Если кто-то из детей опрокидывал на пол тарелку, полную макарон с фрикадельками, все что нужно было сделать, это свистнуть и подождать, пока Старый Моющий Пылесос всосет в себя все до последней крошки, а потом вылижет пол до блеска. Выскользнувшие из рук горошины, упавший сельдерей, вывалившиеся из кастрюли макароны, пролитое яблочное пюре – не важно, что это было. Если еда падала на пол, она моментально уничтожалась. К изумлению наших друзей, Марли съедал даже листья салата.
Однако еде было совсем необязательно падать со стола, чтобы попасть к Марли в желудок. Он был искусным вором, его никогда не мучили угрызения совести. Чаще всего его жертвами становились ничего не подозревающие дети, если только он знал, что ни я, ни Дженни не наблюдаем за ним. Дни рождения были и для него настоящим праздником. Он продирался сквозь толпу пятилетних малышей, бесстыдно выхватывая из их ручонок хот-доги. А во время одной из вечеринок он кусок за куском стаскивал десерт с бумажных тарелок, которые дети держали на коленях, и, как мы прикинули позже, ему досталось не меньше двух третей торта.
Неважно, сколько еды ему доставалось официально и подпольно. Он всегда хотел больше. Вот почему, когда Марли стал терять слух, мы не удивились, что он по-прежнему прекрасно слышал сладкий, такой притягательный звук еды в своей миске.
