перчатки в крови.
Отбиваю руку, которая пытается взять меня за плечо.
— Как она?
— Кто? Вы что — сумасшедший?
— Наглухо отбитый, — еле хриплю сквозь зубы. — Валерия…?
— Да чего разорался-то…!
Я отпихиваю от себя это тело, и следующее. А остальные, глядя на мою озверевшую рожу, просто расступаются сами. Что-то бормочут в спину, как будто у меня и правда вид как у Лешего.
По хуй.
Там моя Лори.
Мое сердце, без которого я точно не смогу дышать.
Лежит на куске стали.
Такая бледная, что руки сами тянутся обнять ее, прижать к себе и вытолкнуть в ее вены всю свою кровь. Лишь бы хоть немного румянца на щеках. Но на ее щеке только безобразно яркий мазок крови.
— Обезьянка…
Она еле заметно дышит. Грудь почти не поднимается.
Вокруг нас суется какие-то люди, кто-то снова пытается оттащить меня назад.
Где-то пикает аппаратура. Или пищит?
— Лори, — я сжимаю ее ужасно холодные пальцы, переплетаю их со своими. — Можешь ненавидеть меня, только не бросай.
Кто-то орет, чтобы убрали «этого психа».
Я еще крепче сжимаю ее пальцы.
— Обезьянка, открой глаза, пока я тебе снова Шекспира читать не начал…
Но за эту секунду она как будто стала еще бледнее.
Мое сердце медленно кровоточит, теперь уже не переставая.
— Что без тебя… — Губы не слушаются. — Жестокий этот свет…
Упираюсь носом ей в висок, зарываюсь в волосы.
Скулю как собака.
— Ты в нем одна… — И вою. — Другого счастья… нет…
Ее пальцы в моей ладони едва ощутимо вздрагивают.
Мужской голос что-то орет, но я не разбираю ни слова.
Суета нарастает.
Тени в белых халатах толпятся вокруг нее, и только какая-то очень пожилая женщина, тронув меня за плечо, неожиданно тепло говорит:
— Ну все, все, сынок, ты молодец. А теперь давай, не надо людям мешать.
И я почему-то поддаюсь.
В себя прихожу только в коридоре, где надо мной суетится медсестра, пытаясь привести в порядок мои руки. Все время спрашивает, не больно ли, говорит, что обязательно нужно сделать рентген. А я вообще ничего не чувствую, как будто кровь превратилась в тормозную жидкость.
— Ну нельзя же так! — всхлипывает тень в белом. — Вы вообще в курсе, что в ладонях — самые тонкие кости? Они знаете, как тяжело срастаются?!
— Отвали, — выдергиваю руки из ее заботы, отодвигаюсь в сторону, потому что любое прикосновение сейчас напоминает о том, что я — жив, а значит — пора делать то, что у меня получается лучше всего.
— Дикарь, — в спину.
Ну, видимо, кости в моих ладонях не так уж настрадались, раз мне хватает силы показать средний палец. Фу, бля, чем она успела меня намазать? Руки бы вымыть.
Но когда до выхода из катакомб остается всего пара метров, мне навстречу выруливает Авдеев. Сука, хули ты такой здоровый?!
— Валерия…? — Смотрит на меня так, как будто за любой неправильный ответ с наслаждением отвинтит голову. Да и пусть бы попробовал — во мне столько адреналина, что с удовольствием показал бы этому Сверкающему «шкафу», чему меня научили детдом и голодная уличная жизнь.
Но я даже не знаю, что ему сказать.
Будет жить и любить его изо всех сил?
Я это не то, что вслух произнести не могу — мне это дерьмо выблевать хочется, как раковую опухоль.
— Она… — Глотаю до сих пор не до конца отступивший страх — Теперь будет в порядке.
Хотя до конца я в это поверю только когда увижу ее живую и здоровую, с румяными щеками, улыбкой, веснушками, которые моя обезьянка, наконец, перестанет прятать за макияжем.
Авдеев такой здоровый, что прям зло берет, что его приходится обходить, как волнорез.
— И что, блядь, оно того стоило? — догоняет в спину его голос.
— Не вдупляю, о чем ты.
— Рисковать их… жизнями.
Я медленно поворачиваюсь.
Если бы Лори сказала ему о ребенка — Авдеев мне бы врезал. Как минимум — попытался бы. А у него рожа, хоть и перекошенная, но явно типа даже с сочувствуем в мой адрес.
Что, Лори, не все так гладкое в королевстве Датском?
— Авдеев, ты ни хуя ее не знаешь. — Эта мысль оглушает меня и вызывает приступ… злости? Токсичной, как кладбище с ядерными отходами. — Блядь, кто ты в ее жизни, если корчишь тут из себя принца на белом коне и рассуждаешь, что чего стоит?
— По крайней мере не подстрекаю ее рисковать жизнью! — рявкает он, и звук его голоса ударят в барабанные перепонки. — Вывожу из-под удара как могу! Как умею, на хуй!
— Ну ясное дело — ты же у нас Белый рыцарь.
— А ты — кусок говна.
— Ну так вперед, она меня отшила! — Я развожу руки, как будто хочу дотянуться ими до противоположных стен. — Бери ее! Такую идеальную, умную, без пизды в башке. Спорим, тебе это нравится? Заводит, что в мире тупорылых, падких на бабки и понты баб, Лори оказалась такой… нормальной. Только знаешь что, благоразумный ты наш и непогрешимый, эта девочка прошла через такую боль, которая тебе и не снилась. Мы с тобой бы кровь харкали и ныли, а она смогла. И даже улыбается после этого.
Авдеев так яростно сжимает челюсти, что зубы скрипят.
Да по хуй вообще.
— Она закалилась в этой боли, Авдеев. Она ради нее воскресла. У нее есть цель. И как бы ты тут не петушился — это ее цель. Не твоя, не моя — ее, блядь. Думаешь, если я все проблему своим рылом решу — она мне спасибо скажет? Или тебе? Типа, она типикал_баба, чей смысл жизни сводится к тому, чтобы присесть на член к правильному «решателю»?
— Думаю, всем иногда надо останавливаться, Шутов.
— Ну так вперед, когда она придет в себя — скажи ей это. Предложи свой гениальный план: «Эй, Лори, ты короче, сиди и не дергайся, вдруг пронесет!»
— Ты на хуй вообще отбитый.
— Хочешь, я сэкономлю тебе время и скажу, что будет? Она тебе скажет, что прийти на безымянную могилу родителей и сказать им, что ее новый мужик все порешал — это, блядь, вообще не то, ради чего она ждала и терпела столько лет. Так что мой тебе совет, Авдеев, раз моя обезьянка выбрала тебя: хочешь ей помочь — не мешай, блядь. И выруби к хуям свой нимб — а то как бы не блевануть.
Он подступает ко мне так близко, что хватит одного движения, чтобы сломать мне нос.
В глубине души мне бы даже хотелось чего-то такого — тогда бы у меня появился
