просто две-три недели еды в хорошем ресторане.
Холодные пальцы Лори в моей свободной ладони до сих пор обжигают кожу.
Она могла сегодня просто… исчезнуть. Она могла бы просто перестать существовать.
Грудь опоясывает новая волна боли. Я не сопротивляюсь, даю ей вонзить в меня беспощадные зубы и пустить кровь. Даю невидимым пиявкам сожрать столько меня, чтобы вышло хоть немного этого вонючего злого дерьма. Мне нужна моя долбаная холодная голова, потому что желание решить эти две проблемы самым быстрым и эффективным способом слишком велико.
— Мне нужны наличные, так быстро, как это возможно устроить, — звоню своему помощницу и озвучиваю сумму. Блядь, сука, она настолько мала, что он даже не пытается что-то уточнить. Только спрашивает, где и как их передать.
Договариваемся встретиться в кафе неподалеку.
Я заказываю кофе, набираю Авдеева, хоть глотку дерет от необходимости снова с ним разговаривать. Ему мой звонок тоже как кость в глотке, но нам придется терпеть друг друга хотя бы до тех пор, пока жизни Лори совсем ничего не будет угрожать.
— Как она? — Разглядываю покрытые красными геометрическими узорами стены.
— Будет в реанимации еще какое-то время, — сухо отвечает Авдеев. — Никто не хочет озвучивать точный срок, но доктор, который ее вытащил, сказал, что она стабильна. Примерно до трех дней, если верить его прогнозу.
До трех дней.
Вспоминаю ее лицо на том стальном листе, мокрые от крови бинты, красные перчатки на руках врачей.
— Отблагодари доктора, Авдеев. Хороший мужик.
— Уже, — говорит сухо. — Не раздавай мне указания, Шутов, без тебя в курсе, как устроена эта жизнь. Ты решаешь вопрос? Помощь нужна?
— Не, все ок.
Видишь, Лори, ничто не омрачит светлый образ твоего идеального мужика.
А мне и так уже пизда, на том свете у меня не то, что персональная сковородка — целый котлище.
Помощник приезжает через двадцать минут, передает мне всего две аккуратных пачки новых купюр. До сих пор не могу поверить, что вот это дерьмо «на карманные расходы» — цена жизни моей Лори и ребенка. Это какой-то ёбаный сюр, что-то, что не укладывается в рамки логики и здравого смысла.
«Гладкую прическу» парни вывезли в посадку, в десяти километрах от города. Чтобы добраться туда, приходится дважды свернуть на какие-то проселочные дороги, но добираюсь все равно по грунтовке и асфальту. Чисто теоретически следов от тачки не найти. Еще и дождик.
Я замечаю три тени между деревьями, иду прямо на них и мысленно уговариваю себя не сворачивать ей шею хотя бы в первые пару секунд.
«Гладкая прическа» стоит на коленях в болотистой жиже, с таким «шедевром» на голове, что сразу становится ясно — пыталась удрать, получила то, что заслужила. Размазанная косметика на роже уже подсохла, ресницы слиплись.
— Дмитрий Викторович, вот, — «Сломанный нос» протягивает мне салфетку с тремя ампулами, — нашли у нее в сумке.
Я вчитываюсь в название.
Оно мне, конечно, очень хорошо знакомо.
Если бы моя Лори выпила этой дряни хоть на пару глотков больше…
Благодарю его кивком, бросаю находку в карман пальто.
— Ты похожа на несмешного клоуна, Екатерина Игоревна Сольская, — говорю я, присаживаясь перед шмарой на корточки, чтобы получше рассмотреть ее рожу.
Она дрожит и громко стучит зубами.
— Я не понимаю, что происходит, — говорит так фальшиво, что сама же себе не верит.
— Десять тысяч. — Машу у нее перед носом двумя денежными пачками. — Что ты планировала сделать с этими деньгами?
— Я ничего не знаю!
Лысому только команду дай — и через минуту она сознается в том, что убила Кеннеди и Ганди. Но это было бы слишком просто.
— Я знаю, кто заказал Валерию. Мне, строго говоря, до пизды твое признание.
— Мне нужно заплатить брату! — выдает тварь.
— Брату, значит. — Создаю для нее иллюзию, будто действительно готов слушать. Пусть в ней вызреет надежда, что она еще может выбраться живой из этого говна. — И что с братом?
Мои глаза уже давно привыкли к темноте и отлично видят, как от напряжения перекосило ее рожу. Придумывает историю, которая должна меня разжалобить — к бабке не ходи.
— Он очень болен! — выпаливает на одном дыхании.
— Чем?
— Это… это рак.
— Угу. Какая форма, стадия? Что принимает твой брат? Как его лечат?
Тварь морщит рот и начинает противно скулить как побитая шавка.
— Что передать брату, когда спросит, где ты? — уже откровенно иронизирую.
— Не надо, умоляю! — Она хватает меня за ногу, виснет на штанине, как старая жвачка.
Парни не шевелятся — ждут отмашки, чтобы вырубить.
— Я все сделаю, только не убивайте! — верещит гнида, и скрюченными трясущимися руками лезет к моей рубашке. — Я умею… все… сделаю как ты захочешь!
— Ух ты, правда что ли? — Склоняю голову на бок, пытаясь представить, как работает счетная машинка у нее в голове. — Как думаешь, сколько стоит твоя жизнь? Один хороший минет? Парочка «субботников»? Полгода работы в дорожном борделе где-то в Словении, где тебя будут пользовать тупо все проезжающие мимо мужики?
— Умоляю-ю-ю-ю! — продолжает ныть Сольская. — Я просто хочу… меня заставили…! У меня не было выбора!
— Она ведь хорошо тебе платила, моя Лори. Хорошо к тебе относилась, не задалбывала непосильной работой, давала надбавки и не очень внимательно отслеживала сколько ты на самом деле тратишь по текущим расходам. Ты сытно ела, сладко спала, была в тепле и под опекой Валерии. Но тебе было мало, как любой жадной твари. Десять штук — это… сколько? Твой доход за пару месяцев?
— Мне нужны были деньги!
— Мне тоже нужны деньги, мразь. — Я хватаю ее за волосы, оттягиваю голову назад так сильно, что кожа на ее шее натягивается до скрипа, а рот распахивается в немом крике. — Сколько ты заплатишь мне за свою жизнь?
Она только вращает глазами, совершенно лишенная возможности говорить.
— А знаешь, что? Я тебя отпущу. Обещаю. Готов поменять твою жизнь на двадцатинедельного ребенка в твоей матке. Такая моя цена.
Откидываю ее голову, вытираю ладонь носовым платком, пока тварь восстанавливает дыхание и пускает слюни на землю. Бубнит что-то, что она не может, что она не беременная и тут же снова лезет к моим штанинам. На этот раз успеваю убрать ногу и Сольская распластывается на земле.
Во мне адская пустота.
Даже злость стала какой-то грустной, потому что этот короткий бабский заговор на двоих решается как простейшее уравнение с одним неизвестным. Будь на ее месте мужик — я бы наслаждался каждым его стоном, собственными руками сломал бы каждую кость в теле, отрезал яйца и заставил сожрать по куску. А это просто
